Отряд
Шрифт:
– Да кто ж ты такой?!
– не выдержав, закричал Прохор и вдруг тут же сконфузился.
– Хотя оно, конечно, жизнь ты мне спас, то так…
Приказчик снова улыбнулся:
– Кто я такой, спрашиваете? А ну-ка, Димитрий, подопри дверь… Вот так…
Нагнувшись, Иванко медленно стянул с левой ноги сапог и протянул Прохору:
– Оторви-ка подметку.
Пожав плечами, молотобоец, напрягшись, исполнил требуемое и с удивлением вытащил наружу спрятанный кусочек пергамента.
– Митрий, возьми, - распорядился Иван.
– Прочитай.
– «Грамота сия дана Ивану Леонтьеву сыну, разбойного приказу дьяка Тимофея Соли товарищу…» Ну ничего себе!
– Митька негромко присвистнул.
– Дьяка разбойного
– Из детей боярских, - скромно пояснил Иванко.
– Почти так же был нищ, как и вы. Больше года уже, после смерти батюшки, служу государству Российскому, как и вы, надеюсь, теперь служить будете, ибо только власть государева маленькому человеку заступа… Впрочем, и не только маленькому…
– Из детей боярских, - покивал Митрий.
– То чин не московский, городовой. А ты, чай, на Москве служишь?
– На Москве, - подтвердил Иван.
– Самого дьяка товарищ… - Митька задумчиво почесал затылок.
– А что же не «жилец»?
– У дьяка приказу разбойного товарищей-помощников много, и все по разным делам, - охотно разъяснил «приказчик».
– Я покуда самый незаметный. А «жилец» - первый московский чин, его еще заслужить надо!
– Угу, - понятливо кивнул Митрий.
– Потом, глядишь, за службишку твою государь землицей испоместит - тут и следующий чин: дворянин московский, потом, даст Бог, стряпчий, стольник… А от стольника и в чины думные недалеко.
– Недалеко, - Иванко хмыкнул.
– Скажешь тоже! В думные… Эко хватил! Хотя… твои бы слова, Митрий, да Богу в уши! В общем так, други: хотите государству Российскому послужить?
– Да ты что спрашиваешь?!
– возмутился Прохор.
– Нешто мы немцы какие? Нешто нам, православным, за родную землицу живота жалко?! Уж конечно, послужим, верно, Митька?
Молотобоец с силой ударил кулаком в ладонь:
– Любого вражину под орех разделаю!
– Не сомневаюсь!
– Иванко хохотнул.
– А теперь - на полном серьезе.
– Он обвел враз притихших приятелей посуровевшим взглядом и поднялся с лавки.
– Именем государя нашего Бориса Федоровича, властию, данной мне дьяком разбойного приказу Тимофеем Солью, верстаю тебя, Димитрий Тереньтев сын по прозвищу Митька Умник, и тебя, Платон Патрикеев прозваньем Сажень, на службу государству Российскому! Поклянитесь же для борьбы с врагами ее и злыднями не жалеть ни сил своих, ни жизни!
– Клянемся!
– опустившись на колени, ребята дружно перекрестились на висевшую в углу икону.
Новый таможенник, чернец Варсонофий, заменивший убитого Ефимия, оказался человеком далеко не старым, но чрезвычайно худым, согбенным. Длинной чахлой бородкой и каким-то унылым морщинистым лицом он напоминал древних мучеников, как их себе представлял Митька. Отрок, так уж вышло, оказался сейчас единственным, кого товарищ дьяка разбойного приказа мог использовать для решения своих - вернее, государственных!
– дел. Прошке после здравого размышления было пока велено безвылазно сидеть на постоялом дворе и, по возможности, не казать из гостевой горницы носа. Труп убийцы с самострелами был благополучно спущен в Вяжицкий ручей, а вот исчезновение молотобойца должно было заставить Платона Акимыча Узкоглазова перейти хоть к каким-то действиям. И в самом деле, если Прохор не был убит, то тогда почему не вернулся к хозяину? Почему не передал долг Тимофею Руке? Что-то почувствовал, прознал? Или все ж таки был убит? А тогда - где тело? Тоже в Вяжицком ручье?
Ручей был неглубок, и Иван с Митрием не сомневались, что мертвый убийца будет вскорости обнаружен. А раз обнаружен - так сразу же пойдут слухи, посад-то не особо велик. А где их услыхать, эти самые слухи? Естественно, на торговой площади возле Преображенской соборной церкви, где и амбары, и ряды, и важня с таможней.
Заутреня уже закончилась, и медленно, степенно поднималось солнце, отражаясь в стеклянных окнах богатых домов Большого посада. Стоял конец мая - Иванов день, или, по-церковному, Третье обретение главы святого Иоанна Предтечи. По сему празднику звонили в колокола, и благовест, поднимая в небо тучи воробьев и галок, неспешно скользил над улицами, монастырями и площадью. Торговлишка едва только начиналась, неспешно подъезжали возы, однако Митьке туда было пока не сунуться, там и своих грузчиков хватало, чужому могли запросто морду набить или, как выражался Прошка, начистить рыло. Впрочем, Митрий отнюдь и не рвался чего-нибудь разгрузить, совсем другие у него задачи были. Во-первых, выявить и запомнить нужные слухи, а во-вторых, прогуляться до переулка Собачье устье, к дому Тимофея Руки, кое-что посмотреть да вынюхать. Узкоглазова и ход следствия по делу убитого таможенника Иванко решил взять на себя, так что Митрий сейчас присматривался к новому таможенному монаху лишь от нечего делать.
Чернец Варсонофий, немного постояв на крыльце, завидел приближающиеся возы и поспешно скрылся в таможенной избе - где это видано, чтоб таможенники к купцам бегали, а не наоборот? Митрий почесал затылок и, подумав, направился к торговым рядам, на которых как раз раскладывали товары. Ночные сторожа - все сплошь дюжие угрюмые мужики - уводили прочь свору цепных псов, кои по ночам охраняли амбары и лавки. Щурясь от солнца, Митька неспешно прохаживался вдоль рядков. Сперва прошелся по большому ряду, вдоль всех пятнадцати лавок, затем свернул на серебряный, к знаменитым тихвинским мастерам Погудиным, Голубевым, что выделывали из серебра удивительной красоты вещи - распятия, диадемы, блюда, зеркала. Здесь Митька даже остановился, постоял, любуясь, пока не прогнали, - мол, шел бы ты отсюда, паря, не украл бы чего! Отрок пожал плечами - нужно мне ваше серебришко, как же, чай, и поважнее заботы есть. С левой стороны вдруг послышался шум - ругались какие-то мужики, ржали кони. На рядок сгружали соляные круги с заонежских варниц. Митрий постоял, послушал - ничего интересного, одна божба да ругань на медвяные росы. Так уж считалось, что медвяные росы - худые, вредные, с которых и заболеть недолго. Вот и у заонежских мужиков пара лошадей по пути пала, не иначе как на медвяные росы забрели.
– Эй, шпынь!
– Отвлекшийся на ругань Митрий вдруг почувствовал сильный толчок в бок. Обернулся, увидев перед собой знакомого парня Онисима Жилу - смешного, круглолицего, лопоухого. Судя по задиристому взгляду, Онисим был настроен решительно:
– Ты чего это, гнида пучеглазая, на нашем месте вертишься? Небось, украсть что задумал?
Вообще-то на посаде Онисим считался отроком трусоватым и так расхрабриться мог только с чужим, и то при наличии поддержки.
– Но-но!
– Митрий вскинул глаза.
– Ты что, Онисим, на своих-то, ровно пес худой, кидаешься?
– На своих?
– Жила сузил глаза, присмотрелся.
– Тю! Никак, Митька Умник! А я-то смотрю - похож. Говорили, ты в бега подался! Врали, что ль?
– Конечно, врали, - деланно хохотнул Митрий.
– Я-то - вот он. Куда там в бега?
– Ну-ну… - Онисим Жила высморкался.
– Эк и грязен ты! Поди, бедствуешь?
Подобный вопрос Митьку насторожил. Не такой был человек Онисим, чтобы запросто так, без своей выгоды, интересоваться чьей-то там жизнью.
– Угадал, бедствую, - нарочно вздохнув, Митрий поник головою.
– Коровенку за недоимки свели, Василиска сестрица к родичам на Шугозерье подалась. Один и остался… Иногда и куска хлебушка во рту не пребудет.