Отряд
Шрифт:
– Здесь я…
Митрий вдруг усмехнулся. А ведь не так уж и много времени прошло с тех пор, как он, скинув девичье платье, метнулся в оконце. Да-а, совсем мало. Василиска вон и выспаться-то не успела. А казалось - год пролетел!
Собрались быстро - а чего собирать-то? Вышли к лестнице…
– Кто это тут шляется?
– раздался вдруг громкий басовитый голос.
Хозяин! Демьян Самсоныч! Главный тать!
Осанистая дородная фигура его замаячила у самой лестницы. В левой руке Демьян Самсоныч держал ярко горевшую свечку, в правой - короткий
– А ну, стоять!
– разглядев беглецов, нехорошо усмехнулся хозяин.
– Живо все в горницу! Ну! Головы прострелю!
Все застыли.
Митрий ткнул Прохора в бок и тут же заблажил:
– Бей его, Никодиме!
– Что?
– вздрогнув, Демьян Самсоныч обернулся назад.
Никакого Никодима там, естественно, не было. Зато Прохор больше не стал ждать подсказок. Прыгнул вперед, взмахнул рукою… Бах! Хозяин постоялого двора, выпустив из рук пистоль и свечку, тяжело осел на пол. Звякнув, упал пистоль, дернулся, сорвался курок - и глухую предрассветную тишину разорвал громкий выстрел. Слава Богу, никого не зацепило. Ребята дернулись в стороны. Запахло пороховым зельем и дымом.
– Этого - в горницу, - первым пришел в себя Митрий.
– Затащим, запрем… Интересно, второй слуга что-нибудь слышал?
– Вряд ли, - покачал головою монах.
– Добрая изба. Бревна на стенах толстые, в обло рубленные. Да и не слышно ничего на задворье.
– То верно, - подхватив бесчувственное тело хозяина, хмуро кивнул Прошка.
– Однако тяжел, черт. Подмогни-ко, Митря.
Вдвоем они живо затащили хозяина в горницу и, закрыв дверь на засов, спустились вниз.
– Спасибо тебе, человек Божий, - повернувшись к монаху, поблагодарил Митрий.
– Не ты бы, не знаю, как все и сладилось бы.
Чернец улыбнулся:
– Не меня благодари, отроче, - Господа! На все Его воля.
Прихватив из людской какие нашлись припасы, беглецы вышли во двор. Сквозь густые темно-серые тучи слабенько брезжил рассвет. Спрятавшийся от дождя в будку пес загремел цепью, однако даже не высунул на улицу носа - видать, за ночь-то надоело лаять.
– А в избенке-то никого нет!
– успев сбегать на задний двор, доложил Прошка.
– И куда второй холоп делся?
– Да и пес с ним, - Митрий отмахнулся.
– Все одно уходить побыстрей надо.
Прохор подмигнул Василиске:
– А чего пешком уходить? У хозяина, татя, чай, лошаденки имеются и телега.
– А по лесной тропинке проедет твоя телега?
– охолонил приятеля отрок.
– Да и всего-то пяток верст до починка Кузьмы - и пешком доберемся.
– А зачем вам на починок?
– поинтересовался монах, оказавшийся вовсе не старым - высоким, плечистым, светловолосым… Нет, даже не так. Волосы у него были не просто светлые, и даже не белесые, а белые-белые, словно выцветший на солнце лен. Такого же цвета борода и усы. А лицо - смуглое, обветренное. Что и понятно - чай, не в келье поклоны бил, заведовал онежской тоней.
– На починок-то?
– Митька подивился вопросу, уж больно любопытен чернец.
–
Тонник покачал головой:
– Не советовал бы… Хозяин-то, беломосец, видать, недюжинную силу в здешних местах имеет. А вы говорите - починок. Достанет он вас на починке, не сам, так людишки его.
– Так, может… - Прошка посмотрел на приятеля и запнулся.
– Нет, - шепотом отозвался Митрий.
– Кровью человеческой руки марать - грех это. Ладно, пошли. Придем на починок - там и будем думать.
Перекрестясь, пошли со двора. Прохор задержался в воротах.
– Пистоль. Может, его прихватить? С припасами.
– Зачем тебе пистоль, парень?
– удивился монах.
– От лиходеев обороняться? Так всего один выстрел и успеешь сделать, не более, и то, если порох не отсыреет. Толку-то!
Выйдя на Кузьминский тракт, простились. Монах, поправив на плече мешок, направился к Спасскому погосту и дальше, на Тихвин, остальные принялись искать в кустах повертку на починок Кузьмы. Пасмурно кругом было, хмуро. Мелко моросил дождик, и ребята уже давно промокли до нитки, на что, впрочем, не обращали никакого внимания. Над озерами стоял густой туман, затянувшие небо облака были настолько плотными, что даже не позволяли видеть Спасскую церковь, а ведь та стояла на холме, так что в обычные дни видать на всю округу.
Немного поискав, нашли повертку, грязную и заросшую травой. По обе стороны от нее вздымался лес - ореховые кусты, осины, березы. Чем дальше, тем деревья становились гуще, вот уже пошел бурелом, а за ним и ельник. Стало кругом темно, словно ночью, правда, сверху не моросило - не давали плотные еловые лапы.
– Чего-то уж больно долго идем, - с трудом вытаскивая из грязи ноги, посетовал Прошка.
– Ты ведь, Василиска, говорила - пять верст.
Девушка усмехнулась:
– Да это не я говорила, а пастушонок тот. Может, врал?
– Да ты сама-то дорогу помнишь?
Василиска вздохнула:
– Откуда, коли я тут никогда не была? А дядьку Кузьму с теткой Настеной помню. Правда, они тогда еще на деревне жили.
Митька внимательно посмотрел по сторонам. Что-то не очень похоже было, чтоб подходили к жилью, наоборот, казалось, забирались в самую глухомань. Кое-где приходилось перебираться через поваленные на тропу деревья - вот уж точно, на телеге не проедешь! Пару раз промелькнули по левую руку заросшие молодым подлеском пустоши - бывшие поля? пастбища? покосы?
– Смотрите-ка, дворище!
– останавливаясь, воскликнул идущий впереди Прохор. Чуть поотставшие спутники его скоренько подбежали ближе, увидев прямо перед собой, за ивой, за кустами, серые покосившиеся строения, окруженные невысокой изгородью из тонких жердей. Изба, овин, хлев, - все в запустении. Сорванная с изгороды калитка - уже успевшая порасти травой - валялась на земле; покосившись, повисла на одной петле дверь. Во дворе покачивались высокие папоротники.
– Похоже, вот он, починок, - облизав губы, тихо промолвил Митрий.