Отрок
Шрифт:
– Аминь!– подхватил Корней, осеняя себя, одновременно с Алексеем крестным знамением.
Вот теперь и отеческие объятия стали совершенно уместными, и бражка пошла гладко, и разговор полился свободно, без напряжения. Корней объяснял, как пришел к идее создания Воинской школы, оценив великую пользу просветительских усилий отца Михаила, а Алексей, подтверждая корнеевские мысли, рассказывал, как сначала учился сам, а потом учил других хитростям порубежной службы.
Корней слушал, отвечал, рассказывал, а сам, втихомолку, радовался тому, что в очередной раз сработал один из его хитрых приемов - вбросить ненавязчиво мысль, а потом гонять разговор
Вот, как раз с идеей-то у Алексея и незаладилось. Сначала рухнула простая, в общем-то, понятная любому человеку, идея карьерного роста и семейного благополучия - сгорела в пламени, пожравшем усадьбу боярина Арсения Вара. Потом изжила себя идея мести половцам, оставив в душе пустоту и ощущение бессмысленности существования. Потом, когда пустота в душе только-только начала вновь заполняться нормальными человеческими чувствами, растоптанной оказалась вера в справедливость и взаимные обязательства вассала и сюзерена. Остался только инстинкт зверя, уносящего от погони израненного детеныша. Если бы не Савва, так и не увидели бы Алексея в Ратном, собрал бы Рудный Воевода новую ватагу, да не на половцев, а на князя Ярополка Владимировича Переяславского. До самого князя, конечно, не добрался бы, но людишек его проредил бы изрядно, прежде, чем самому сгинуть.
Пришел Алексей с Саввой туда, куда и следовало - и приняли, и поняли, и посочувствовали... но что дальше? Разумеется, не выгонят и куском не попрекнут, но... как и кем войдет Алексей в семью Лисовинов? И вот, решилось! Алексей, с одной стороны, ощутил себя нужным и важным, с другой стороны нашел опору - род, который не бросит и не предаст, будет защищать Алексея так же, как Алексей будет защищать его. И не через женитьбу, войдет он в семью, а через принятие на себя обязанностей и обязательств убитого побратима.
Этого-то Корней и добивался - подчинения без принуждения, самостоятельного осмысления Алексеем собственной нужности, даже необходимости, начисто снимающей все сомнения и беспокойства "приемыша". Собственно, целование креста, в глазах Корнея, уже было простой формальностью - гораздо более показательным для него стало то, как Алексей заинтересованно, отнюдь не с позиции стороннего наблюдателя, обсуждал характер и поступки Лавра и его взаимоотношения с отцом - о чужих так не говорят, о нестроениях в чужой семье так не рассуждают.
* * *
– Э-э! Да здесь пьют!– раздался от двери голос боярина Федора.– А почему без нас?
– А ты бы, Федор, еще дольше гулял, - отозвался Корней - вообще бы все выпили и тебе не осталось бы. Проходи, садись, наливай, и ты, Осьма, тоже.
– Благодарствую, хозяин, что празднуем-то?– вежливо поинтересовался Осьма, деликатно, с соблюдением дистанции, устраиваясь рядом с боярином Федором, севшим по правую руку от Корнея, и оставляя свободной левую сторону стола (мало ли, подойдет кто-то из родственников - сядет на законное место по левую руку главы семейства). Впрочем, едва сев на лавку, он тут же вскочил и, обозначая
Потихоньку обживаясь в Ратном, но, чувствуя себя в воинском поселении не очень уверенно, Осьма скрупулезно соблюдал все старинные обычаи - ритуал есть ритуал, выручит практически в любом случае, когда опасаешься совершить неловкость или глупость, а репутация человека, свято блюдущего "старину", в замкнутой общине расценивается не как недостаток, а как достоинство. Во всяком случае, невежеством не попрекнет никто. Меру в этом вопросе Осьма умудрялся соблюдать столь тонко, что даже слово "хозяин", при обращении к Корнею, звучало не как свидетельство подчиненного положения, а как титул владельца обширного и богатого хозяйства - в устах купца означающий свидетельство глубокого уважения без урона собственного достоинства.
– Какой праздник, Осьма?– спросил Корней, одобрительно наблюдая за манипуляциями с кувшином.– Так, для гладкости разговора употребляем. То, да се, дела семейные...
– Семейные?– Осьма проницательно глянул на Алексея и, приподняв чарку, спросил: - Так что, можно поздравлять?
– Кхе! Поздравлять?– отозвался вместо молча ухмыльнувшегося Алексея, Корней.– Можно и поздравлять... только не с тем, о чем ты подумал!
– Э-э...– Осьма смутился, припоминая про себя, что торопливость нужна только при ловле блох и еще в одном, сугубо интимном, случае, и вопросительно уставился на господина воеводу.
– М?– Боярин Федор, приподняв левую бровь, тоже глянул на друга юности.
– Алексей... Кхе... Дмитрич сегодня роду Лисовинов крест целовал!– не стал интриговать присутствующих Корней.– И я сие целование принял! А кровь Алексей и Фрол уже давно смешали, так что... сами понимаете... есть, за что выпить!
– А как же?..
Осьма чуть не спросил: "А как же Анна?", но вовремя прикусил язык, однако Корней понял недоговоренное:
– Не мне крест целовал, а роду!– с нажимом произнес он.– Теперь у Лисовинов опять двое зрелых мужей тридцати, с лишком, годов, и им есть, кого воспитывать, а даст Бог, и еще прибавится, так что, за будущее я спокоен!
Все взгляды скрестились на Алексее, и на несколько секунд в горнице повисла тишина. Алексей не смутился, не отвел взгляд, не стал изображать польщенного доверием скромника, а глянул на каждого по очереди спокойно, уверенно, даже с некоторым вызовом, и тут же нарвался - боярин Федор на посольской службе, да при великокняжеском дворе научился читать любые взгляды. И отвечать на них тоже научился.
– Так что ж ты на нижнем конце притулился, как чужой?– рыкнул он начальственным басом.– А ну-ка!..
Погостный боярин повелительно мотнул головой, указывая Алексею место, которое тот должен был теперь занимать за столом, и столько в этом жесте было уверенности в своем праве повелевать и указывать, что никому и в голову не пришло усомниться или удивиться. Алексей безропотно поднялся с лавки и занял место по левую руку от Корнея, столь предусмотрительно оставленное свободным Осьмой. И возразить было нечего - позиция "глаза в глаза", естественная и логичная при предыдущем разговоре с Корнеем, стала совершенно неуместной для представителя второго поколения семьи Лисовинов в присутствии главы рода.