Отрок московский

Русанов Владислав Адольфович

– Да я…

– Мне Любослав сказывал, ты тоже кое-что умеешь. Верить в себя нужно! Обрадовало бы учителя, если бы ты без боя сдался?

– Нет! – Никита мотнул головой.

– А князя Ивана Даниловича?

– Не думаю, – уже увереннее ответил парень.

– Вот и постарайся их не разочаровывать, – Финн вздохнул. – Знавал я одного ворлока, из этих же земель. Заклинания не всегда получались у него, и часто хотел он наколдовать одно, а выходило другое. Но он искренне хотел помочь людям, которые ему доверились. И у него все получилось. Нашел он свой Аваллон…

– Чего-чего он нашел? – удивился Никита.

– Да это неважно, вьюноша. Остров такой… Викинги зовут его

Свальбардом [129] . Греки – Гипербореей. Мои соплеменники – Калевалой. Твои раньше звали Иреем. Да чего попусту рассуждать – названий много, а место одно. Его каждый человек найти хочет, но не всякий находит. Иного Аваллон манит-манит, а в руки не дается. Как радуга… Не пытался в детстве отыскать, где конец радуги в землю упирается?

– Пытался. Дед мой говорил, что коль найду, то там Ирей и будет.

129

Свальбард – «Холодные берега», предположительно, арктические острова: Шпицберген или Земля Франца-Иосифа.

– Мудрый у тебя дед. Но и ты – парень не промах. Найдешь еще. А пока борись по мере сил. Главное, чтобы тебе за свои поступки стыдно не было. А остальное само получится.

Слушая речь седобородого Финна, ребята волей-неволей притихли. Даже порывистый Улан-мэрген.

Никита кивнул и надолго задумался. Сговорились они, что ли? И домовой, и оборотень. Поют в один голос – сам думай, сам поступки оценивай. А ведь как тяжело без наставника. Нужен человек, который бы тебя подтолкнул легонько, просто направил бы в нужную сторону, а после сказал, где ты ошибся, а когда правильно поступил. Но со смертью Горазда, видно, и в самом деле придется все решать за себя самому.

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Постоялый двор Ваньки Паленого,

Полоцкая земля, Русь

В соломе шуршали обнаглевшие с бескормицы мыши. Тусклый свет с трудом пробивался сквозь бычий пузырь, затягивающий крошечное окошко. Его хватало ровно настолько, чтобы не споткнуться на скрипучей лестнице и не сверзиться вниз, свернув шею, ну и ложкой мимо рта не промахиваться. А все потому, что хозяин, Ванька Паленый, наотрез отказывался разжигать свечи и лучины.

Здешний хозяин, костлявый мужик с набитой соломой нечесаной бородой и розовым следом от старого ожога на правой щеке, принял постояльцев без радости. Даже серебряная монета не прогнала с его лица навечно приклеившееся недовольное выражение. Вначале Никита думал, что виной тому не вполне чистый русский выговор Улана и Вилкаса, но оказалось, что это вполне обычное состояние духа угрюмого полочанина. Сюда, на постоялый двор вдали от торного тракта с Витебска на Полоцк, друзья завернули, чтобы пополнить запас харчей и хоть немного подкормить пегого жмудка, вконец отощавшего на лесных тропах. Конь – не олень и не лось, кору есть не будет, а травы в хвойных лесах не найдешь, хоть весь снег сгреби.

По этому случаю Любослав и Финн перекинулись людьми. Старик расчесал бороду, приосанился и вполне мог сойти за путешествующего купца. Не всякий же из их братии идет из города в город с обозом. Кто-то, случается, просто с тугой мошной едет, а там уж закупает товар и нанимает сани. А чтобы не ограбили по дороге, нужно иметь при себе охранников. Четверо – это еще и не очень много, только-только, чтобы убедить недоверчивого человека. Любослав изображал старшего над телохранителями, а ребята – его помощников. Ванька Паленый сперва нахмурился, глядя на их молодые, безбородые еще лица, но потом тугой степняцкий лук и палица литвина, видимо,

произвели должное впечатление. Никиту он, скорее всего, счел мальчиком на побегушках.

Хозяин вежливо, хотя и хмуро, поздоровался. Отвел Пегаша на конюшню, где девять стойл из десяти пустовали, а в последнем неспешно хрустела сеном мохнатая к зиме и гривастая кобыла. Чтобы избежать расспросов, Финн сразу заявил, что остальных лошадей они потеряли из-за волков. И ухмыльнулся в усы. Стая, в самом деле, их сопровождала, но ни одному зверю и в голову не пришло бы напасть. Но Паленый нисколько не удивился, проворчал, что совсем-де обнаглели серые, и посочувствовал – как, мол, теперь до Полоцка будете добираться?

– Два дня ходу, – беспечно ответил старый оборотень. – Уж как-нибудь доплетемся. Тише едешь, дальше будешь.

– Только тот не опаздывает, кто никуда не спешит, – добавил Вилкас, подмигнув друзьям.

Они зашли в темный, закопченный и холодный харчевный зал. Грязная солома на полу лежала, пожалуй, еще с осени, столы никто и не думал скоблить, в углах космами свисала паутина. Никита сперва подумал, что хозяин постоялого двора вдовый и уже давно, но тут появилась его жена – худющая, длинноносая баба с таким же, как и у мужа, недовольным прищуром блеклых глаз.

Финн заказал яичницу на всех. Хозяйка глянула неласково и ушла. То ли готовить, то ли просто решила, что недосуг ей глупости всякие выслушивать.

Ванька же остался с гостями. Но вовсе не потому, что думал чем-то услужить или стосковался в глухомани по людскому обществу. Похоже, он решил приглядеть за ними – вдруг что-то сопрут…

Никита едва сдерживал рвущийся из горла смех. Что у него воровать? Липкую грязную лавку на спине унести? Или соломы с пола нагрести?

Нищета и убожество угнетали. Да еще Паленый умел повернуть разговор, заставляя гостей чувствовать вину, что дела у него идут из рук вон плохо. И вообще, мешали ему все: купцы, предпочитавшие идти по широкому тракту чуть севернее; полоцкий князь Константин Брячиславич, прозванный Безруким, что на старости лет совсем умом тронулся и начал немецких рыцарей привечать; сами крестоносцы из Ливонского Ордена, морочащие честным людям головы верой своей латинской; литовский князь Витень, который с немцами грызется, а из-за этого торговля страдает; польский король, галицкие князья, мадьяры всякие проезжие, обещающие заплатить как следует, а потом в благодарность – плетью поперек спины…

– Кто-кто? – встрепенулся Никита, не в силах поверить в подобную удачу.

– Да был тут один… Дать бы ему пинка хорошего. Да где уж мне, простому мужику! У него и слуги, и охрана, и у самого морда – в двери не пролазит. Не зарабатывал потом и мозолями куска хлеба, поди.

– Да постой ты! – прервал его парень. – Что за мадьяр, я тебя спрашиваю?!

– Ты это, малец, рта на старших не открывай… Зеленый еще… – набычился Паленый.

– Ответь ему, – мягко посоветовал Любослав, выкладывая на столешницу кулаки размером с кружку. – Тебя же человек добром спрашивает.

– Добром? Да вы, я погляжу, все тут одним миром мазаны! Разбойники! Управы на вас нет!

Услышав о лесных молодцах, оборотень сник и даже ссутулился, как показалось Никите. Он сильно стыдился своего прошлого.

Положение спас Вилкас. Порывшись в кошеле, он выудил еще одну монетку – старую, с обкусанными краями, затертую до невозможности, зато серебряную. Положил ее на стол.

– Ты, мил-человек, ответь на наши вопросы. Пожалуйста. Чего тебе стоит?

– А что вам за дело до купцов проезжих? – скорее по привычке ерепенился Паленый, но глаза его неотрывно следили за плоским кусочком серебра, будто мышь за гадючьим жалом.