Отрок московский
Шрифт:
– Вторак! Третьяк! – негромко позвал он парней. Но те и без его слов поняли, что дело неладно. Побежали, стали рядом – плечо к плечу. – Пошли ближе к волокуше… По сторонам поглядывайте.
– Хорошо, тятя… – прогудел Вторак, а молчаливый младшенький кивнул – понял, мол, не дурак.
Зорька уже не просто ржала, а вырывалась. По ее бокам волнами ходила крупная дрожь, а побагровевшие глаза кружили, обшаривая подлесок.
«Не разбойники, – усомнился в своем же выводе Несмеян. – С чего бы ей так бояться людей?»
– Глянь-ка, тятька! – ойкнул Вторак, выпучивая глаза не хуже
Молодая ель дрогнула, закачалась, сбрасывая с ветвей снежные коржи. Мужик понял, что сейчас увидит, еще до того, как услыхал низкий глухой рык.
– Шатун! – каркнул он осипшим от ужаса голосом.
Из-за дерева вышел огромный медведь.
Черно-бурая с сединой шкура играла на солнце. Из ноздрей вырывался пар.
Здоровенный, зверюга. Пудов двадцать. Из берлоги поднялся недавно – отощать не успел. Сюда бы тех охотников, которые выгнали лесного хозяина на мороз и бросили.
Медведь заревел, раскачивая лобастой башкой и переступая с ноги на ногу. А потом поднялся на дыбы.
– Ох ты, зараза… – прошептал Третьяк, задирая голову.
– В топоры его, тятя… – напрягся Вторак. – В топоры!
– Я тебе дам «в топоры!» – насупился Несмеян. – Быстро в волокушу и тикать! Я его задержу!
– Ты чего, тятя…
– В волокушу, я сказал! – рыкнул мужик не хуже лесного хозяина.
Юнцы нерешительно отступили, а сам лесоруб шагнул вперед с мрачной решимостью в глазах. Сейчас он посчитается с медведем за все. Ведь был у него еще один сын. Старший. Первак. Такой же крепкий и высокий, как и младшие братья. Девки его любили. Пожалуй, он мог бы к этому времени и внуками отца порадовать. Только весной нарвался парень на вышедшего из берлоги, злого и голодного медведя.
Несмеян поплевал на ладони, поудобнее перехватывая топорище.
– Ну иди сюда, бурый… – позвал мужик, прикидывая, как вернее ударить. Он понимал, что второй раз замахнуться не успеет.
Медведь приближался на задних лапах, будто уродливый человек, натянувший мохнатую доху. В распахнутой пасти поблескивали двухвершковые клыки.
– Тятька, беги к нам!!! – закричал Вторак.
«Поздно, – тоскливо подумал Несмеян. – Сразу надо было. А теперь чего уж…»
– Уходите! Быстро! – выкрикнул он.
Дробно ударили о мерзлую землю копыта Зорьки. Раскатились горохом, все больше удаляясь.
И тут медведь напал. Попытался сграбастать человека когтистыми лапами.
Лесоруба спасло умение уклоняться от удара, выработанное в кулачных схватках на льду. Тяжелая плюха, метившая в голову, попала в плечо.
Несмеян кубарем покатился в сугроб.
Снег набился в глаза, рот, уши.
«Прими, Господи, душу раба Твоего…»
Он сжался, накрыл голову руками и ждал нового удара, но медведь не спешил, хоть ревел басовито и яростно.
Плотная тень, различимая даже с закрытыми глазами, промелькнула над вжавшимся в снег человеком. Свирепому рыку ответил другой – не менее могучий и уверенный в себе.
«Неужто два медведя? Час от часу не легче…»
Осторожно приподняв голову, Несмеян выковырял пальцами снег из-под бровей и обмер. Будет что внукам рассказывать, если выживет… Таких чудищ в витебских лесах люди отродясь не встречали.
Здоровенная
Зато клыки и когти… Куда там шатуну…
«Господи, хоть бы загрызлись! – с жаром воззвал Несмеян. Он бы и перекрестился, если бы не страшился привлечь внимание хищников. – Хоть не убегу, так на дерево залезу!»
А бурый и белый звери стояли почти не шевелясь. Рычали. И вот что странно, если шатун, скорее всего, хотел добраться до сладкой человечины, то странный пришелец, напротив, пытался лесоруба оборонить.
Первым не выдержал бурый. Он бросился вперед, взрывая снег. Распахнулась широкая пасть. Слетели брызги слюны с алого языка.
Белый остался на месте, несокрушимый, как скала.
Клыки ударились о клыки.
Мелькнули когти. Каждый в пядь длиной.
Шатун отлетел, как пес от удара сапогом. Лапы его разъехались, но могучий зверь устоял и снова кинулся в бой, привставая на дыбы, чтобы обрушиться всем весом на холку врага. Белый поднялся ему навстречу, распахивая «объятия», вполне способные сломать кости молодому зубру.
Звери покатились по вырубке, ломая подлесок.
Полетели клочья шерсти.
Несмеяну приходилось не раз видеть, как грызутся между собой здоровенные цепные кобели из тех, кто один на один не уступит волку. Но по сравнению с этой дракой, то была просто щенячья возня. Лесоруб пополз сперва задом наперед, потом поднялся на ноги и кинулся наутек, забыв и шапку, и топор, и армяк.
А медведи бились насмерть.
Ни один не мог взять верх. Когти бурого зверя скользили по густой белой шерсти, не причиняя вреда, а зубы раз за разом натыкались на чужие зубы. К тому же зачатками звериного разума шатун чувствовал, что его щадят, бьют вполсилы, с эдакой ленцой. Этого он стерпеть не мог. Бил и кусал с удвоенной яростью, захлебываясь слюной…
На миг ему показалось, что победа близка. Белый медведь завалился на спину, подставляя беззащитное горло. Еще чуть-чуть…
Бурый рванулся из последних сил, распахнув до предела пасть…
Обе задние лапы белого медведя врезались ему в брюхо, подняли в воздух, отбросили на пару саженей.
От удара пошел гул по земле, дрогнули и закачались столетние сосны.
А перехитривший противника белый был уже рядом.
Врезал справа.
Слева!
Клацнул зубами возле уха.
И бурый побежал. Трусливо и позорно. Только вихляющийся зад мелькнул между деревьями.
Победитель посмотрел ему вслед. Постоял, унимая тяжко вздымающиеся бока, а после вразвалочку направился в кусты. Здесь, в заснеженных зарослях ежевики, чьи колючие стебли расступались, окружая маленькую полянку, торчал старый пень. На очищенном от коры и луба боку пня виднелся рисунок: громовое колесо со спицами, загнутыми противосолонь. Кто-то звал его коловратом, кто-то солнцеворотом, кто-то перуновым колесом.