Отражение удара
Шрифт:
Забродов предположил, что вечером, зазывая на новоселье, сосед был уже основательно на взводе, так что сегодняшняя бедность мимики была вполне объяснимой.
Одет он был так, как привыкли одеваться мелкие московские чиновники: в удлиненную кожаную куртку, в вырезе которой виднелась белая рубашка с галстуком, темные, тщательно отутюженные брюки и сверкающие туфли. Увидев Иллариона, он вежливо приподнял смешную шляпу и наклонил голову, сверкнув лысиной.
Отвечая на приветствие, Забродов подумал, что ему нечасто доводилось видеть более
«Надо бы запомнить его как следует, — взбегая по лестнице, подумал он, — а то может выйти неловкость.
Не замечу где-нибудь, пройду мимо — глядишь, обидел человека… Черт, стандартный он какой-то, как рублевая купюра, зацепиться не за что… Шляпа? Лысина? Одно слово — гений посредственности. Неужели этот гений все-таки по ночам на дверях пишет? Чепуха, быть этого не может. Взрослый человек… Так есть у него все-таки дети или нет? Надо бы выяснить».
Поднявшись к себе, он тщательно побрился, причесался, прихватил на кухне чистую рюмку и решительно направился через площадку. Дверь открыла хозяйка.
Илларион внутренне вздохнул: он предпочел бы, чтобы на пороге оказалась не симпатичная женщина средних лет, а нагловатый подросток с перепачканными мелом пальцами — тогда, по крайней мере, не нужно было бы хитрить и разводить дипломатию.
— Здравствуйте, соседка, — выдавая самую обворожительную из своих улыбок, сказал он. — Мне ужасно неловко.
— Почему же это вам неловко? — тоже улыбаясь, с легким кокетством спросила хозяйка. Лет ей было около сорока, волосы она красила в каштановый цвет и выглядела еще очень даже ничего, особенно когда улыбалась.
Улыбка была открытая, очень располагающая, а зубы ровные и белые, как у героини рекламного ролика.
— Мне неловко по трем причинам, — с самым серьезным видом ответил Илларион. — Во-первых, из-за того, что я вчера повел себя несколько… э… невежливо, отклонив ваше приглашение. Поверьте, мне очень жаль, но я вчера так замотался…
— Пустое, — снова улыбнувшись, сказала хозяйка. — Я вас очень хорошо понимаю. Так, бывает, за день натопчешься, что белый свет не мил…
— Вот-вот. Еще мне неловко потому, что я только что встретил на лестнице вашего мужа. Может, знаете ли, сложиться превратное впечатление, будто бы я…
— Ох, — рассмеялась соседка, — так уж и превратное?
— Клянусь, — торжественно сказал Илларион. — В этих делах я всегда выступаю с открытым забралом и атакую замужних женщин исключительно в присутствии мужей.
— Странная тактика.
— Ну, а третья причина вашей неловкости?
— Вот, — сказал Илларион, протягивая пустую рюмку. — Совершенно не умею побираться и, поверьте, сроду этим не грешил, но тут такой случай… Просто стихийное бедствие. Взялся готовить себе завтрак и вдруг обнаружил, что в доме ни крупинки соли. А магазин у черта на куличках…
— Да, — согласилась соседка, забирая рюмку, — магазин действительно
— Зато школа в двух кварталах, — как бы между прочим заметил Илларион.
— А у вас есть дети? — удивилась она. — Мне почему-то показалось, что вы живете один.
— Вам правильно показалось, — смутился Илларион. — Я, собственно, имел в виду ваших…
Соседка вздохнула.
— Нас двое, — сказала она, — детей нет. Бог не дал…
— Извините, — сказал Илларион. — Какой я… прямо как бегемот.
— Пустое, — повторила хозяйка и торопливо ушла на кухню.
Вернувшись домой, Забродов почесал в затылке, пожал плечами, высыпал соль в мусорное ведро и принялся звонить по телефону — ему срочно требовалась машина.
Глава 2
Сергей Дмитриевич Шинкарев проснулся с трудом.
В последнее время такое с ним случалось довольно часто; пробуждение напоминало подъем с невообразимой глубины, тяжелая вода давила со всех сторон, не давая всплыть, утаскивая на дно, сопротивляясь, как живая…
Просыпался он по частям. Сначала в беспросветной тьме возникло надоедливое дребезжание, потом там забрезжил неприятный желтоватый свет, и только через некоторое время Сергей Дмитриевич ощутил настойчивые толчки и понял, что наступило утро.
Он открыл глаза. В окно заглядывал неторопливый октябрьский рассвет, под потолком горела голая лампочка, висевшая на испачканном побелкой шнуре, будильник заливался злорадным звоном, а жена изо всех сил трясла за плечо.
— Подъем, — монотонно повторяла она, — подъем, Сережа, проспишь на работу…
— Все, — сказал он, с трудом ворочая огромным шершавым языком, — все, все, я уже проснулся.
В доказательство он сел на постели и едва не упал обратно на подушку так сильно закружилась голова.
Состояние было такое, словно он вчера выпил по меньшей мере ведро водки. Конечно, вечером он пил — на то и новоселье, — но все-таки…
Чепуха, решил Сергей Дмитриевич, с трусливой старательностью закрывая глаза на очевидное. Обыкновенное похмелье. Надо меньше пить и больше закусывать. Ч-черт, совершенно не помню, как лег спать…
Он с опаской взглянул на жену, пытаясь отыскать на ее свежем и все еще очень привлекательном лице следы недовольства.
— С-слушай, — нерешительно спросил он, — я вчера… ничего?
— Ты вчера напился, как зонтик, — сообщила ему жена. — Слава богу, никто, кроме меня, этого не заметил.
— Вот черт, — огорченно сказал он, — извини. Ничего не помню.
— Пустое, — с улыбкой ответила жена. Это было ее любимое словечко «пустое», и оно означало, что Алла Петровна не усматривала в поведении супруга ничего предосудительного. — Ты устал — переезд, ремонт…
Выпил лишнего и отключился. На то и новоселье.
— Это точно, — бодрясь, сказал Сергей Дмитриевич и с трудом встал. Его качнуло, и он ухватился за спинку кровати. — На то и новоселье. Умница ты у меня, Петровна.