Отражение удара
Шрифт:
— С тобой все в порядке? — обеспокоенно спросила жена.
— В полном, — уверил Сергей Дмитриевич и в доказательство звонко шлепнул себя ладонью по голому выпуклому животу. — Хоть сейчас в космос.
— Одевайся, космонавт, — сказала Алла Петровна и взлохматила остатки мужниных волос вокруг лысины. — Завтрак стынет.
— Завтрак стынет, рога трубят, — фальшиво пропел Сергей Дмитриевич, со второй попытки попадая ногой в шлепанец и направляясь в ванную. — Великие дела ждут того, кто способен их свершить.
Продолжая распевать эту чепуху, он вышел в прихожую и включил свет в туалете. Воровато оглянувшись на дверь спальни, он быстро и бесшумно приоткрыл стенной шкаф и запустил в него руку. Он знал, что так или иначе узнает все и без
«Что же это было? — думал Сергей Дмитриевич, так ожесточенно двигая зубной щеткой, словно намеревался разорвать рот. — Что же было на этот раз? И что вообще со мной происходит?»
Он посмотрел в укрепленное над раковиной зеркало, как будто отражение могло дать ответ. Отражение молчало, и вид у него был самый что ни на есть дурацкий: круглые щеки — одна больше другой из-за зубной щетки, перемазанный пастой рот, мешки под заплывшими глазами, длинные пряди вокруг лысины торчат во все стороны, придавая голове сходство с полуоблетевпшм одуванчиком, белесая щетина на подбородке. Да, подумал он. Пожалуй, это чучело ответит.
— Ну, чего таращишься?
Он подавил в себе желание плюнуть зубной пастой в зеркало и тщательно, по всем правилам, прополоскал рот. Похмелье понемногу отступало, и мозг привычно перебирал предстоящие дела, настраиваясь на рабочий лад и как бы между делом воздвигая непроницаемый защитный барьер вокруг зиявшего в памяти черного провала, в который каким-то не вполне понятным образом ухнул остаток вчерашнего вечера. В последнее время эта операция успела утратить остроту новизны и превратилась в рутинное, раз и навсегда отработанное действо — с памятью Сергея Дмитриевича творились странные вещи, и временами он побаивался, что скоро там вообще не останется ничего, кроме этих огороженных хлипкими заборчиками черных бездонных ям.
Но хуже всего были пробуждения, и даже не пробуждения, а то, что следовало за ними. Намыливая щеки, Сергей Дмитриевич выдавил кривоватую улыбку: да уж, по утрам ему приходилось несладко…
Память, как бесконечно бегающий по кольцевой линии поезд метро, снова помимо воли вернулась к исходной точке. Механически двигая помазком, Сергей Дмитриевич невидящими глазами смотрелся в отражение в забрызганном зубной пастой зеркале и вспоминал, как все это случилось в самый первый раз.
…Дом стоял на самом краю микрорайона, и с двенадцатого этажа Сергей Дмитриевич без труда мог наблюдать за жизнью обитателей обреченной на снос деревушки, в огороды которой шестнадцатиэтажное обиталище вломилось, как ледокол в береговой припай. Вокруг дома расстилалось безбрежное море вздыбленной и исковерканной колесами и гусеницами рыжей глины, кое-где прорезанное жалкими полосками асфальта, проложенными, как водится, совсем не там, где нужно, и потому имевшими заброшенный вид. На рыжей поверхности глиняного моря белел беспризорный мусор, среди которого тихо ржавело забытое строителями железо и потихоньку крошились штабеля бетонных плит.
В подъезде одуряюще пахло побелкой, масляной краской и ацетоном. Сквозь все эти запахи пробивался еще один, не слишком сильный, но весьма откровенный запашок, в природе которого Сергей Дмитриевич не сомневался ни минуты: он сам был строителем и отлично знал, что строительные организации, как правило, не утруждают себя возведением на объектах таких архитектурных излишеств, как туалеты для рабочих.
Возвращаясь с работы, он с головой погружался в бурную стихию ремонта: Алла Петровна, обычно мягкая и иронично-веселая, въехав в новенькую, с иголочки квартиру, казалось, напрочь утратила чувство юмора и превратилась в хрестоматийного надсмотрщика за рабами — не хватало разве что бича из воловьей кожи да шестизарядного револьвера. Впрочем, себя она тоже не жалела, с лихвой восполняя
Соседи Шинкаревых тоже не теряли времени напрасно: отовсюду доносились утробный вой электродрелей, сводящий с ума стук молотков и потусторонние звуки, которые получаются, когда прямо у вас над головой кто-то с натугой двигает по полу тяжелую мебель.
Вскоре в подъезде появились молодые люди, нагруженные образцами разноцветной винилис-кожи и плоскими чемоданчиками с инструментом. Они звонили во все квартиры подряд, предлагая свои услуги, и подъезд наполнился дробным перестуком молотков. Сергей Дмитриевич был вынужден отказаться от обивки двери: после переезда и ремонта в карманах гулял ветер, а получка ожидалась еще очень нескоро. Присутствовавшая при разговоре Алла Петровна тяжело вздохнула, но промолчала: финансовое положение семьи было ей известно не хуже, чем мужу, а в долг эти ребята не работали.
Заперев дверь, Сергей Дмитриевич внутренне съежился, предчувствуя недоброе. Такое случалось редко, не чаще двух-трех раз в год, но все-таки случалось: Алла Петровна вдруг зацикливалась, и жизнь Сергея Дмитриевича превращалась в кошмар. В последний раз причиной такого кошмара стала лисья шуба. Я понимаю, говорила Алла Петровна, что такая вещь нам не по средствам. Я понимаю, говорила она, что ты честный человек, и очень это ценю, но неужели я не заслуживаю такой мелочи? Обидно, говорила она, наблюдать, как восемнадцатилетние шлюхи увешиваются бриллиантами, наверчивают на себя песца и норку и разъезжают из кабака в кабак на новеньких «порше». Мне не нужны песец и «порше», с ироничной улыбкой говорила Алла Петровна, я не шлюха, и готовлю я лучше, чем повара в дорогих ресторанах, но, между прочим, зима на носу, и я просто не могу восьмой год подряд приходить на работу в старом пальто. В конце концов, там бывают приличные люди, и я устала от сочувственных взглядов… По твоей милости, говорила она, я лишилась возможности иметь детей, так почему бы не потратить часть сэкономленных на них денег на такой пустяк?
Сергей Дмитриевич вздыхал и ежился. Разговор о детях, которых они лишились по его милости, был, несомненно, ударом ниже пояса, но он ценил откровенность жены, тем более, что во всем остальном Алла Петровна была права на все сто процентов. Красивая сорокалетняя женщина, хранившая верность такому ничтожеству, как он, несомненно, заслуживала большего, чем потертое зимнее пальто безнадежно устаревшего покроя, и он, напрягшись, купил шубу. Помнится, в тот же вечер Алла Петровна вошла в спальню, кутаясь в рыжий мех, и царственным жестом уронила шубу к ногам. Оказалось, что под шубой на ней не было ничего, кроме его любимого серебряного кулона и запаха его любимых духов…
— Жаль, — сказала Алла Петровна, когда за обивщиками закрылась дверь, и Сергей Дмитриевич понял, что не ошибся: кошмар начинался. Теперь, она будет неделю ходить вокруг да около, вздыхать и намекать, а потом попрет напролом, как тяжелый танк… а денег нет и не предвидится. Он быстро прикинул, сколько дней осталось до получки, и подавил вздох: предстояло прожить в аду не менее трех недель.
На исходе второй недели Сергей Дмитриевич начал видеть винилис-кожу и обойные гвозди во сне. Больше всего его угнетала какая-то ненатуральность, надуманность ситуации; жена, казалось, помешалась на этой проклятой обивке. Она не могла ждать, она хотела обить дверь сейчас, немедленно, неделю назад. Шинкарев начал подумывать о том, чтобы стащить рулон винилис-кожи с работы, но на складе, как на грех, искомого материала не оказалось. Линолеума и плитки было сколько угодно, а вот винилис-кожа, словно по волшебству, вышла вся, до последнего клочка. «Не боись, Митрич, — сказал ему вороватый кладовщик Соловьев, — как только появится, я тебе сразу же капну». Сергей Дмитриевич покивал и ушел — утешение было слабым.