Отмороженный (Гладиатор)

Безымянный

Сообразив, что несет уже совершенную чушь, Лещинский хотел замолчать, но не смог, и лишь вернулся к своей главной мысли:

– Я не хочу домой. Он меня убьет. Он...

– Лещинский, – перебил его знакомый офицер, что сидел за рулем, – заткнись. Ты уже так навонял со страха, что дышать нечем.

Лещинский заметил, что они только что миновали стадион «Динамо» и уже приближались к Белорусскому вокзалу.

Лещинский решил сделать еще одну попытку избавиться от посещения собственной квартиры.

– Ко мне нельзя. Там засада. Меня предупредили. По телефону.

–

Кто предупредил? – быстро спросил Лещинского тот, что старше.

– Крестный...

Лещинский почувствовал, что запутался.

Он посмотрел на часы.

– Через пятнадцать минут, – решился он наконец, – мне приказали быть дома и ждать человека от Крестного. Но он придет только затем, чтобы меня убить. Нам не нужно туда ехать.

Увидев в окно машины памятник Маяковскому и колонны Концертного зала имени Чайковского, Лещинский понял, что его усилия изменить маршрут, совершенно безрезультатны.

Тем временем водитель счел нужным ответить на последнюю фразу Лещинского.

– Кому это нам, Лещинский? Мы тебя в свою компанию не приглашали. Сам напросился. И вообще... – он замолчал, резко выворачивая руль вправо и сворачивая с Тверской в какой-то переулок.

– И вообще, Лещинский, – резко и раздраженно закончил за него старший, – не учи отца ебаться.

За те несколько минут, что еще оставались до назначенного Крестным времени, они успели вырулить на Тверской бульвар и к дому Лещинского подъехали вовремя, имея в запасе две-три минуты.

– Вы со мной наверх, – сказал старший молодым оперативникам.

– Выходи, – приказал он Лещинскому.

Тот нехотя вылез, стараясь тянуть время, сам не зная, зачем.

– Вперед. И побыстрее, – в словах полного фээсбэшника Лещинский уловил нотки, которые заставили его ускорить шаг и не испытывать судьбу.

Открыв дверь квартиры, Лещинский едва смог себя заставить переступить порог. Чувствительный толчок в спину помог ему преодолеть нерешительность. Он все ждал, что раздадутся выстрелы, из-за углов начнут выпрыгивать темные фигуры в масках, и думал только о том, как бы вовремя упасть и закатиться куда-нибудь в уголок, забиться под кровать, чтобы его не было видно и слышно. Он понимал, что все это глупо, что если его хотят убить, то непременно убьют, но не мог преодолеть детской надежды спрятаться от опасности.

Старший неожиданно рассмеялся.

– Да не трясись ты, как яйца у кобеля при случке. – уверенно громко и даже весело сказал он. – Мы здесь первые.

Он быстро расставил своих парней по удобным позициям, так, чтобы они могли одновременно держать под прицелом дверь и быстро спрятаться, если того потребует ситуация.

Внезапно он насторожился, хотя никакого постороннего звука ни в квартире, ни на улице Лещинский не слышал.

– Лампу настольную включи, – уже тихо, сдержанным, но очень твердым голосом приказал он Лещинскому. – Пусть видят, что ты дома.

Лещинский семенящими шажками пробежал в свой кабинет, включил лампу и тяжело опустился на венский стул с высокой спинкой в стиле ампир, стоящий за писменным столом.

Еще

раз оглядев широкий коридор, ведущий от входных дверей к кабинету, старший остался доволен расположением своих людей.

– Пропустите его в кабинет, – сказал он двум своим помощникам. – Если он вас, конечно, не обнаружит. Но не обивать. Мне нужно с ним поговорить.

И он многозначительно улыбнулся.

Глава X.

Иван всегда появлялся сам, когда очень нужен был Крестному. На это у него тоже было чутье – он просто возникал на горизонте, как тогда у гостиницы «Украина» и дальше события уже не могли развиваться без его участия. Поскольку Иван начинал в них участвовать. А вывести его из игры было не так-то просто.

После того, как Лещинский сообщил Крестному свои предположения о том, что покушение на Ивана было устроено кем-то из силовиков, связанных с бывшим премьером Белоглазовым, Крестный дважды сам ездил в Одинцово, в надежде отыскать Ивана. Он не хотел посвящать в подробности этого дела никого больше из своих подопечных. Оно касалось только самого Ивана. И его, Крестного. Да и кто лучше самого Ивана мог бы разобраться в причинах и следствиях своей жизни.

Отсутствие Ивана на тайной квартире в Одинцово сильно беспокоило Крестного. Если Иван решит устроить самостоятельную разборку, неизвестно еще, что из этого выйдет. Иван не настолько самолюбив, чтобы объявлять войну силовой структуре государства, но сумеет ли он правильно оценить расстановку сил, если самостоятельно выяснит, кто хочет его убрать. Больше всего Крестный не хотел, чтобы Иван применил свой традиционный метод выяснения непонятных для него отношений – выставил бы себя самого в качестве приманки, сам же играя и роль охотника. Охотник он, конечно, классный, но и те, кто охотится на него, тоже стрелки неплохие.

Поэтому Крестный нервничал, надеясь, что в самый нужный момент Иван объявится сам, как это не раз уже бывало.

А когда запсиховал Лещинский и начал метаться по городу, теребя Крестного звонками с требованием встречи с ним, тот сразу понял, что Лещинского надо увозить из Москвы, – от страха человек часто совершает поступки необдуманные. Страх опьяняет человека и лишает его способности четко осмысливать ситуацию. Страх разрушает вестибулярный аппарат самой логики, и она становится хромой, спотыкается при каждом умозаключении, и выносит ее в результате к таким выводам, которые ничего общего с реальностью не имеют.

Иван позвонил Крестному минут за пятнадцать до последнего звонка Лещинского. Крестный назначил ему встречу в одной из принадлежащих ему самому забегаловок на Арбате – маленьком баре-ресторанчике, работавшем круглосуточно. Главным достоинством этой забегаловки были два уединенных кабинетика, о которых мало кто знал, кроме самых проверенных постоянных посетителей. Там можно было спокойно «ширнуться», трахнуть свою подружку или своего дружка, если кому приспичило, можно было и серьезно поговорить, не опасаясь быть услышанным посторонними ушами. Это было одно из немногих в Москве мест, где у стен ушей нет.