Отмели Ночи
Шрифт:
Ронин не переставал удивляться искусной отделке корабля, наблюдая за небольшим штормовым парусом, который они развернули, когда выходили на палубу на рассвете. Парус был туго натянут, сильные ветры трепали его, но он не рвался. Он был изготовлен из особого полотна, более легкого и эластичного, чем то, из которого был выделан главный парус.
За последнюю пару часов они с Борросом едва ли обмолвились словом. Сейчас, когда ветер менялся так неожиданно и непредсказуемо, было необходимо постоянно присматривать за парусом и за штурвалом. Ронин занялся парусом,
Он ни о чем не думал: что будет, то будет. Но какой-то особенной теплотой обдавало его в те минуты, когда он стоял один рядом с высокой мачтой, противостоящей натяжению канатов, и прикасался к ней, впитывая передающуюся его рукам дрожащую силу. Прочность этих канатов служила залогом выживания в ледяном море. В нем как будто рождалось неведомое ощущение сопричастности, которой он еще не понимал в полной мере, но все-таки чувствовал, что нечто подобное происходило уже со многими, во многих эпохах, на бесчисленных морях. Это был чистый инстинкт, основанный, вероятно, на памяти предков, если что-то такое действительно существовало в том мире в то время. Это странное «нечто» позволяло ему заблаговременно ощущать перемену ветра и тут же натягивать или ослаблять канат, чтобы идти прежним курсом. Благодаря этому странному «нечто» он за короткое время освоил тысячу хитростей управления парусами.
Вскоре после полудня порывы ветра утихли – теперь можно было закрепить штурвал и штормовой парус и сойти вниз поесть и немного отдохнуть.
За обедом Ронин в подробностях рассказал Борросу о событиях, приключившихся с ним в Городе Десяти Тысяч Дорог. Когда он описывал нападение вонючей твари, колдун неожиданно вскрикнул, закашлялся и судорожно сглотнул. Потом он заставил Ронина еще раз описать ему это чудовище.
– Это были Макконы, – сказал он, побледнев. – Твари, которые не являются животными, четверо подручных Дольмена.
Боррос невольно поежился.
– Если это действительно были они, значит. Дольмен гораздо ближе, чем я предполагал.
Он закрыл глаза.
– Есть ли у нас еще время? Холод меня побери, должно быть! Должно!
Он поднял глаза.
– Ронин, нам надо поторопиться. Ничто не должно нас остановить. Ничто, понимаешь?
– Успокойся, Боррос, – мягко сказал Ронин. – Ничто нас не остановит.
Ближе к вечеру небо вдруг преждевременно почернело, и грозовая буря, которую они пытались опередить, яростно налетела на них.
Ветер, завывавший в снастях, напоминал вопли проклятых у ворот преисподней. Ронин отправился сворачивать штормовой парус.
– Нет! – взревел Боррос, стараясь перекричать бурю. – Оставь! Нам надо спешить. Чего бы нам это ни стоило!
Ронин взглянул на небо. Густые, низкие багровые тучи угрожающе надвигались с запада. Внутри их клубящейся черноты клокотала буря.
– Мы перевернемся,
Лицо Борроса вдруг исказилось от ужаса.
– Я вижу этот другой корабль! Он уже близко! Он нас догоняет!
Его глаза вылезали из орбит.
– Живым я им не дамся!
Ронин начал сворачивать штормовой парус.
– Тебе померещилось. Никто за нами не гонится. А я хочу пережить эту бурю!
Он снова занялся парусом, как вдруг худые пальцы слабо потянули его за руку. Ронин повернулся и увидел перед собой выпученные глаза Борроса. На лбу колдуна замерзала струйка пота.
– Пожалуйста, Ронин. Прошу тебя. Этот корабль преследует нас. Стоит нам чуть сбавить скорость, и он нас догонит.
Слова Борроса вылетали в плотный морозный воздух клубами пара.
– Неужели ты не понимаешь? Я не могу возвращаться. Я больше не выдержу. Фрейдал...
Ронин легонько коснулся руки колдуна.
– Возвращайся к штурвалу и направляй корабль. Я не стану сворачивать парус.
Благодарный Боррос отправился на корму, а Ронин снова затянул канаты, мысленно дав себе слово свернуть штормовой парус при первых же признаках того, что ветер набирает полную силу.
Они мчались вперед, пока еще опережая бурю.
2. Эгир
Он отвернулся от западного горизонта, от убийственного солнца в цепких объятиях ледяных равнин. Испуганный, он летит сквозь студеную пустоту, перед ликом смятенного неба. Позади, совсем рядом, он уже ощущает напряженное возбуждение бури. Его обнимают свирепые ветра, сверху давит клубящаяся чернота грозовых туч. Он впивает энергию молний.
Он не страшится буйства стихий. Он устремляется вверх в безуспешной попытке подняться над штормом. Он и раньше уже выходил невредимым из многих бурь, преодолевал воздушные потоки и снежные вихри, выдерживал – безо всякого для себя ущерба – удары тяжелых градин.
Он боится отнюдь не грозы. Он боится другого – того, от чего так отчаянно пытается спастись. Его серебристое оперение сливается в смазанное пятно, он ныряет вниз, на такой высоте воздух слишком разрежен даже для птичьих легких. Он ищет воздушный поток, который унес бы его подальше от этого страшного существа, что уже нагоняет его и морозным дыханием – трепетной лаской смерти – обдает его расправленное хвостовое оперение. Оно приближается неумолимо. Живое, зловещее, неотвратимое. Оно грядет.
Стрелой врезается он в грозовую багровую тучу и вылетает из нее. Тело его пробивает озноб. В страхе пытается он закричать, но не может. Он камнем падает вниз. Гладкая поверхность ледяного моря несется ему навстречу – мрачная, ровная, приносящая успокоение. Она надвигается. Ближе, ближе...
Бесполезно, решил Ронин. И даже более того – это чистейшее самоубийство. Сквозь слепящую завесу взвихренного снега, густого и темного, Ронин на ощупь пробирался на корму, не забывая о скользкой корке льда, уже образующейся на палубе.