Отмель

Крейг Холли

– Не хотела тебя расстраивать, – говорю я.

Ариэлла вытирает слезы, стряхивает их с руки и снова приминает почву.

– Все нормально. Я знаю. Просто хочу его бросить, – шепчет она. – Он омерзителен.

– Я за нее беспокоюсь, – признаюсь я. – В смысле, за Трейси. Она не отвечает на звонки. Не пишет. А ему случалось… Как ты думаешь, он способен…

Надо прекращать разговор. Ариэлла смотрит на меня стеклянными глазами. Потом замечает, что мой взгляд устремлен на охранника, и продолжает заниматься садом. Развернувшись, охранник направляется к нам.

Трейси –

заядлая тусовщица и запросто готова зажигать в клубе до четырех утра, а потом заявиться на работу с мигренью. Но сейчас меня не покидает дурное предчувствие. С ней наверняка случилось что-то очень нехорошее. Неслучайно ведь я не могу с ней связаться. Она не отвечает ни на сообщения, ни на звонки. Ариэлла не знала, что Чарльз придет вместе со мной, а потому не успела подготовить для меня очередную записку. Но я принесла ей свою. В ней рассказывается о вчерашнем вечере, юных девушках, едва достигших совершеннолетия, которых я видела в клубе, о том, как Матео поцеловал Трейси и установил за мной слежку. Я наклоняюсь к грядкам и делаю вид, что разглядываю ярлычок на кориандре.

– Никогда бы не подумала, что на нашей песчаной почве можно вырастить такую красоту, – восхищаюсь я, понимая, что телохранитель внимательно слушает наш разговор. Затем прячу записку за ярлычок, а Ариэлла быстро ее подбирает и сует в садовую перчатку.

Потом поворачивается ко мне и говорит, глядя на меня своими невероятно грустными глазами:

– Сообщи, если узнаешь, где находится этот сад.

Ариэлла имеет в виду Трейси. Ей тоже тревожно за мою подругу.

Сейчас

Я все время ломаю голову над тем, чем занять детей. Надеюсь, скоро они начнут клевать носом, вдоволь наевшись сладкого, и, убаюканные качкой, крепко уснут. На часах половина девятого, и у Купера уже слипаются глазки. Но яхта все сильнее переваливается с боку на бок, а палубу заливает стена дождя, отскакивая от перил за борт крупными каплями. Если дети не будут смотреть в окна, все обойдется. Сосредоточившись на экране телевизора, они избегут морской болезни.

А вот мне совсем несладко. С каждым часом тревога только усиливается. Ведь дождь льет как из ведра, качка нарастает, а береговые огни давно скрылись из виду. Бушующее море окружает яхту со всех сторон. Вокруг столько воды, что, даже сидя, то и дело заваливаешься набок. Нас накрывает огромная волна, и Кики начинает хныкать.

– Мы утонем? – спрашивает она.

Купер мгновенно просыпается. Я сажаю его к себе на колени. Мы устроились на коврике, ведь говорят, что в центре плоского пространства укачивает не так сильно. И кому пришло в голову ляпнуть такую чушь?

– Конечно, мы не утонем. Нашей яхте не страшна никакая буря.

– Точно? – недоверчиво переспрашивает Кики и подползает ко мне. Теперь на каждом колене у меня по ребенку, и нас так сильно качает, что мне приходится опираться о пол, чтобы сохранить равновесие.

– Само собой, – киваю я. – Давайте досмотрим мультик. Осталось всего десять минут. А потом ляжем спать и представим, что мы в кресле-качалке.

Купер грызет ноготь, Кики поглядывает в окна. Наружные лампочки

освещают косой проливной дождь. Я стараюсь отвлечь детей, но это непросто. Волны глухо бьются о борт, в животе крутит. Боже, мне действительно худо, но нельзя пугать детей. Со стены что-то падает – наверное, картина или какое-то украшение. Раздается громкий хруст. Кики взвизгивает.

– Тише, тише, все хорошо. – Я крепко сжимаю ее плечики. – Оставайся с братом, а я пока приберу.

На самом деле я вовсе не собираюсь наводить порядок, а хочу выяснить, каким образом Скотт и Чарльз планируют вытащить нас из задницы, в которой мы оказались по их вине. Ведь ни один здравомыслящий человек не вывел бы судно, пусть даже большое и прочное, в открытое море в такую погоду.

– Заберитесь на диван и сидите смирно, – говорю я детям. – Схожу за папой.

Кики и Купер послушно ползут на диван. С каждым ударом воды о борт яхта содрогается, а изображение в телевизоре моргает и застывает. Я улыбаюсь детям, с трудом поднимаюсь и начинаю осторожно двигаться к ведущей на мостик лестнице, держась за прибитую к полу мебель, цепляясь за поручни и обеденный стол, чтобы не упасть. На лестнице каждая ступенька дается с трудом, и меня то и дело впечатывает в стену. В конце концов я добираюсь до мужчин, которые, кажется, напряжены не меньше меня.

– Дело плохо, – говорю я им, заставляя обоих обернуться. Здесь, на мостике, буря предстает передо мной во всей своей яростной красоте. Волны гораздо выше человеческого роста. Нос корабля постоянно уходит под воду. Меня трясет. – Давайте развернемся и возьмем курс на сушу.

– Не учи ученого, – отмахивается Чарльз.

– Но дети жутко напуганы.

– Так успокой их.

– Я пытаюсь…

– Пусть наденут спасательные жилеты, – говорит мне Скотт.

– Что? – хмурюсь я. – Неужели все настолько плохо?

Чарльз поджимает губы. Их молчание красноречивее слов. Значит, я права: хорошего ждать не приходится. Я вижу это по лучам прожекторов, озаряющим черные бушующие волны. По зеленоватому сиянию от пульта управления на нахмуренном лбу Скотта. Яхта стонет и скрипит. Мы в большой опасности. А мужу плевать. Если срочно не найдем укрытие, нам конец.

Чарльз, подумай о детях. Давай позвоним в береговую охрану.

Муж поворачивается и тычет пальцем прямо мне в лицо.

– Скотт – лучший шкипер из всех, кого я знаю. Слушайся его и делай все, что он говорит. Иди одень детей в спасательные жилеты.

– Мы что, вот-вот перевернемся? – спрашиваю я.

Вопросу они явно не рады, но вынуждены ответить. Скотт качает головой:

– Нет. Попытаемся прорваться сквозь бурю.

Не уверена, что нам это под силу. Чарльз и Скотт, кажется, тоже сомневаются. Если мы немедленно не развернемся и не воспользуемся рацией, чтобы связаться с береговой охраной, помогут нам разве что спасательные жилеты.

И тут, совершенно неожиданно, как удар волны о борт яхты, до меня доходит: мы в смертельной опасности, и Чарльз тоже это понимает. Но твердо стоит на своем и не намерен просить о помощи. Это означает только одно: угроза со стороны Матео и то, от чего мы бежим, гораздо хуже.