Отец, сын и сорок четыре пулемета

Сорокин Дмитрий

Санкт-Петербург, 2005 год, ноябрь.

Я люблю сфинксов на Университетской набережной, это место памятно мне еще с юношеских лет. Поэтому всякий раз, приезжая в Питер, я непременно хоть раз да загляну сюда. Сегодня прохладно, и на каменной скамейке, кроме меня, никого нет. И идет снег. Первый снег. Густо валит, спеша раствориться в бурых водах Невы. Противоположный берег почти не виден. Мы - я и сфинксы - как бы отрезаны, отделены этим снегопадом от всего остального мира. Настало время просто погрузиться в спокойствие, даруемое созерцанием, и отдохнуть от всего и от всех, в том числе и от себя...

– Неужели вам не холодно?

Медленно всплываю обратно, в мир. Фокусирую зрение. Милая такая барышня, лет не больше двадцати. Стоит передо

мной, спрятав ладошки в карманы искусственной шубы, и смотрит с таким неподдельным удивлением, будто я прыгаю тут на ушах в чем мама родила.

– Нет, мне не холодно. А вам?
– Идиотский диалог в идиотских же обстоятельствах. Мне досадно, что прервали медитативное самопогружение, и вот теперь я и впрямь начинаю ощущать неудобства плохой погоды.

– Ну, если честно... Так, зябко чуть-чуть, - отвечает она, а сама все время вертит маленькой головкой, напоминая этим птицу.

– Что ж... могу ли я быть чем-нибудь вам полезен?

– Не знаю...
– Она, кажется, растерялась, что меня несколько удивило. Просто шла мимо, смотрю - человек сидит на скамейке, и подумала: "Неужто ему не холодно?".

– Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство?

– Вполне...
– улыбнулась она.

В конце концов, я проводил ее на Петроградскую сторону. По пути мы зашли в какое-то кафе, выпили по чашечке крепкого кофе с коньяком... А потом я поехал на очередную вечеринку, продлившуюся едва ли не неделю, а потом, потом, потом...

Вот только почему-то часто вспоминается мне эта девочка-птица, имя которой я так и забыл спросить, и ее вопрос: "Неужели вам не холодно?".

Москва, 2027 год, 22 октября, 11:17

Холодно мне, девочка. Очень холодно. Хотя температура в помещении - плюс двадцать три. И нажатием нескольких кнопок я могу увеличить ее до сорока пяти включительно. Мне холодно. Этот тот холод, от которого можно замерзнуть насмерть в дебрях экваториальной Африки, страны вечного лета. Где ты, девочка-птица? В какой стране, под каким солнцем? Где наши сфинксы, где, черт побери, наш кофе с коньяком? И где... я?

Москва, 2027 год, 8 ноября, 12:19

Я непривычно долго болел. Лихорадило, жар сменялся ознобом, который сменялся новым жаром, и так до бесконечности. Я не знаю других лекарств, кроме аспирина, и трудно себе представить, сколько таблеток мне довелось проглотить за эти дни. Сегодня уже чувствую себя вполне здоровым. За окном белым-бело, кажется, зима в этом году будет ранняя.

Борис с тех по не звонил, что само по себе весьма приятно.

Бездеятельность - это бич. Именно от нечего делать я раз за разом иду по коридору в "музей Бориса", чтобы снова и снова корежить свою психику в поисках путей победы над сыном и острых ощущений... Бездеятельность в глобальных масштабах - это разрушительная сила не хуже войны или эпидемии. Когда в начале 90-х годов прошлого века в России рухнула промышленность, рабочий класс от нечего делать деградировал и спился за какой-то десяток лет. Так что, когда в десятых годах уже нашего, XXI века, многие заводы были восстановлены, обнаружилось, что работать-то на них почти что и некому. Пролетарская блуза не привлекала молодежь: пути молодых вели, в основном, либо в бизнес, либо в информационные технологии, либо в криминал. В результате, к сему моменту промышленность уже почти полностью роботизирована, а пролетариат как класс перестал существовать, полностью переродившись в люмпен. Впрочем, ну ее в задницу, эту политику с экономикой вместе! Я заперт в четырех стенах, и делать мне решительно нечего. Я мог бы, конечно, засесть за комп и написать роман-другой, но, зная, что несвободен, что являюсь узником, я не могу творить. Я, к счастью, не Чернышевский какой-нибудь. И не Сервантес, к сожалению. Остается подчинить себя идее освобождения, и, видимо, озвереть (или "оборисеть", что одно и то же) окончательно. Но клятая интеллигентская тяга к рефлексиям не дает сделать последний шаг, и взбудораженная совесть в сочетании с подвижной психикой и богатой фантазией

приносят неимоверные страдания. Приходится идти в тренажерный зал и гонять там самого себя до тридцатого пота, чтобы выбросить эти мысли из головы. Вчера с интересом рассматривал в зеркале собственное отражение. Несмотря на долгую болезнь, выглядел я чертовски хорошо и даже эффектно. Этакий в меру раскачанный солдат удачи, особенно если добавить во взгляд металлическую циничность. В самый раз годится, чтобы стать кумиром для тянущихся к насилию от переизбытка энергии подростков. Нет, не пойду сегодня никуда. Посижу, посмотрю кино какое-нибудь.

Москва, 2027 год, 8 ноября, 21:45

Редкостно милый получился день. Смотрел самые яркие фильмы эпохи своей молодости: " Бешеные псы", "Доберман", "От заката до рассвета", "Ненависть", "Криминальное чтиво". Отдохнул душой и телом.

Странно, во мне явно проснулась тяга к насилию, чего раньше никогда не было. Причем я ясно осознаю это, но поделать ничего с собой не могу. Да и не хочу: жажда крови пьянит и приятно щекочет нервы.

Москва, 2027 год, 9 ноября, 14:00

Сегодня опять пошел в стоклятый "музей". Комнату с компом решил миновать, сразу прошел дальше. Здесь меня снова ждал сюрприз. Открыв дверь, я обнаружил парочку, занимавшуюся любовью на диване. Они, видимо, услышали, как я вошел. Мужчина поднял голову, и с ужасом я узнал... себя.

– Ну, чего стоишь?
– спросил меня я.
– Присоединяйся, здесь на двоих вполне хватит работы.

Схватившись за сердце, я выбежал вон. Завывая не то с досады, не то от стыда, то ли по еще какой причине, добежал до комнат, где был вынужден жить, схватил винтовку, рванулся обратно. Дверь. Открываю. Страстные объятия, стоны, вздохи.

– Ну, чего стоишь?
– спросил меня я.
– Присоединяйся, здесь на двоих вполне хватит работы.

Голопроектор я нашел за пять секунд. Нашел и разбил первым же выстрелом. Тут же включился резервный, и любовники возникли все на том же диване.

– Ты невежлив, - покачал головой я, продолжая ублажать женщину, которая, конечно же, оказалась моей женой. И тогда я снова выстрелил в голопроектор.

– Почему бы тебе просто не принять наше приглашение, а?
– осведомилась моя третья голографическая копия.

– Ты бы оказался очень кстати...
– простонала моя жена.

Я извел кучу патронов, разбил не менее тридцати проекторов, и только тогда это издевательство прекратилось. Вышел обратно, утирая пот со лба, и застыл, как вкопанный: комп работал, и во весь монитор ухмылялось лицо моего ненавистного сына.

– Прими мои поздравления, пап!
– казалось, что он бесконечно счастлив.
– Ты уже начал убивать себя, и раз от раза делал это со все большим ожесточением и удовольствием. Это было самое лучшее шоу с тех пор, как ты перестал бродить по виртуальности. Я записал, обязательно покажу друзьям вечерком, посмеемся вместе... Так держать, дружище! Еще немного, и ты, убив в себе себя, станешь мной, и тогда мы, два Бориса, просто честно поделим пополам денежки этого старого козла Игоря Стрекалова! Приветик!
– и комп совершенно самостоятельно отключился, избавив меня от необходимости превращать и его в кучу хлама.

Москва, 2027 год, 11 ноября, 10:07

Эти два дня были сплошным кошмаром. Я посетил еще две комныты "Музея". В первой из них мне показали красочный фильм, который мне поначалу даже понравился. Снят он был как бы глазами некоего главного героя, в коем без труда угадывался Борис. Это была подробная хроника подростковой банды: спиртное, наркотики, драки, ограбления, три убийства, секс по согласию и без оного... Этакий вариант старых DOOMообразных компьютерных игр, только с гораздо более разнообразным сюжетом... Я со все большим удовольствием смотрел это, до тех пор, пока обдолбанный, судя по мутной картинке, одолживший мне свои глаза главный герой не перерезал горло трехлетнему ребенку. Тут сработали мои "предохранители", я как бы очнулся, и в следующие пять минут и этого кинотеатра не стало.