Отец Джо
Шрифт:
Дубы стояли здесь восемь столетий назад, когда аббатство Квэр находилось еще у подножия холма. Кое-какие деревья наверняка были внуками тех, что росли в этих местах и раньше. Дети и внуки тех деревьев, что высоко вздымались посреди учиненной расправы, проклюнутся из семян и прорастут. Дубы Квэра останутся на месте — такие же крепкие, надежные, вселяющие уверенность — и никуда не денутся еще долго после того, как перестану существовать я, когда печальные, жестокие, бессмысленные и смехотворные эксперименты двадцатого века останутся только в виде примечаний, а там и вовсе исчезнут. Пали
Невозможно судить о чем-либо в течение такой короткой жизни. Которая служит основанием для современной гордыни: только время, прожитое мной, что-то и значит. Мой жизненный срок — «вечность». Время до меня и после меня не существует. Все, что значимо, должно прийтись на мою и именно мою жизнь. Вот что подпитывает маниакальную страсть к переменам.
Именно из этих соображений у меня и родилась идея. Поначалу практическая: каким-то образом я могу остановить эту ржавчину новизны. Пусть я буду одинок, но должен же кто-то начать.
Вот почему мы с отцом Джо прогуливались вдоль края истерзанного леса.
Я без умолку болтал о том, как возвращаюсь к прежней регулярности молитв, и это несмотря на то беспокойство, ту неприязнь, что вызывали во мне новые порядки; я рассказывал отцу Джо о том, что в мою душу начал просачиваться едва заметный ручеек веры. Конечно, я не мог утверждать, что ко мне вернулась вера во все постулаты без исключения; многое из старых доктрин, казалось, ушло навсегда, сделав мой тест соискателя должности святого гораздо легче.
Но не об этом я хотел побеседовать с отцом Джо в то утро.
За неделю идея оформилась, переросла в уверенность. Чем больше я оглядывался на свою жизнь, на свое поведение за последние двадцать пять лет, тем более я видел в ней то, чего всегда стремился избежать, видел отчетливо, как на ладони — доходило до смешного.
Идея придала осмысленность тому времени, что оставалось у меня. Я всегда держал ее в себе, in profundis, [71] я умалчивал о ней в течение обоих браков. Лежащее на супружеском ложе не было Не-святым Духом или Яго. Более того, ему не свойственны были ни злобность, ни кровожадность.
71
В глубине (лат.).
Идея не могла прийти мне в голову раньше. Но сейчас я достиг поворотного момента в своей жизни, того самого, к которому шел все это время. Я мог остановить свой бег. Бегство ничего не решало.
И вот подходящий момент наступил — мы подошли к краю заброшенного леса, откуда через поле открывался великолепный вид на возвышающийся монастырь из желтого и розового кирпича, и я остановился. Весна только-только началась; в еще суровом, прохладном воздухе разлилась синева. Я хотел запомнить этот миг; мне хотелось, чтобы и отец Джо запомнил его.
Я взял святого отца за плечи и развернул к себе. Отец Джо теперь был гораздо ниже меня; он прищурился, глядя снизу вверх, его губы дрогнули в улыбке — он любовался моим загадочным
— Дорогой мой отец Джо, я давно уже думаю об этом. Вот почему я здесь, вот почему снова вступаю на путь веры… Собственно, есть еще уйма причин, о которых мы можем поговорить позже… Отец Джо, я на двадцать шесть лет опоздал, но, впрочем, мне никогда и не свойственна была пунктуальность. Я хочу еще раз предстать перед общиной Квэра в роли послушника. На этот раз я готов.
За последнюю неделю я столько раз представлял себе сцену: отец Джо сначала удивляется, но потом его старческое лицо покрывается морщинами, радостно светлея. После стольких лет греха и вероотступничества отбившаяся от стада овца нашлась. Блудный сын возвращается. Отец обнимает своего давно уже потерянного сына, благодарит Господа, в доме великая радость…
В действительности на лице отца Джо проступило выражение огромной усталости. Он тяжело опустился на огромный пень недавно срубленного дуба и похлопал рядом с собой. Я сел.
— Тони, дорогой мой, мы давно уже знаем друг друга. Ты внес в мою жизнь столько радости.
Каждая морщинка на его лице излучала доброту и мягкость. Наконец на нем отразилась печать сосредоточенной благости и спокойствия. Своим проницательным взглядом отец Джо всматривался в меня. Он заговорил не сразу.
— Знаешь, дорогой мой…
Последовала долгая пауза; отец Джо вздохнул.
— …как только я увидел тебя, я уже знал — ты не станешь монахом.
Никогда еще всего несколько слов не били с такой силой. Задыхаясь, я судорожно вдохнул.
— Я все заставлял себя не думать об этом Я все твердил себе: «А вдруг это ошибка?» Нельзя же знать наверняка. Необходимо проявлять смирение. А в тебе была такая убежденность, даже после того ужасного видения ада, ты был так уверен в своем предназначении… И это совсем сбило меня с толку.
Отец Джо уставился в землю; он сидел, сложив ладони — как на исповеди, как будто заглядывая в свою душу.
— Иной раз я старался отвратить тебя от избранного пути. А иногда потакал своей эгоистичности, поощряя тебя в твоем стремлении. Потому что любил тебя, дорогой мой, и сейчас люблю, потому что очень хотел, чтобы ты влился в нашу общину. Вот почему, Тони, дорогой мой, все эти дни ты оставался в гостевом доме. Я не мог решиться на то, чтобы представить тебя как послушника. Хотя очень хотел, видит Бог. Но то я, понимаешь? Не Господь.
Я же не слышал отца Джо. Пока тот погрузился в самоанализ, у меня было время, чтобы собраться с новыми силами.
— Отец Джо, погодите! Это все из-за моего брака? Так он…
— Нет, Тони, дело не в канонических принципах. Ведь ни первый, ни второй брак не были освящены Церковью.
— Ну, тогда и не вам решать. Это мой выбор!
Глаза отца Джо увлажнились. Я вдруг подумал, что никогда не видел этого в общем-то эмоционального человека плачущим.
— Знаешь, Тони… в тот вечер, когда позвонил твой отец и сказал о Кембридже… мне показалось, Господь тогда сурово обошелся со мной, очень сурово. Но оно и к лучшему. Уже тогда я понял, что после университета мы тебя не увидим…