Отец Джо
Шрифт:
Те могущественные империи, а также алчность, насилие и ненависть, неотъемлемые их свойства, ушли, канули в Лету. Где теперь вестготы, викинги, Золотая Орда, Испанское королевство, венецианцы, моголы, непобедимая Британская империя, в которой солнце никогда не заходило и не зайдет? Где теперь те великие народы, на чьи деяния другие правители взирали с завистью и чьи имена теперь затрудняются вспомнить даже ученые? Все эти аббасиды, франки, ломбардцы, сарацины, мадьяры, оттоманы? Ушли, исчезли.
А вот отец Джо, великий в своей кротости, все еще жив и процветает, хотя прошло уже полторы тысячи лет других таких «отцов Джо».
Многие годы я видел только своего друга, стараясь
И вот теперь, как будто порывшись на чердаке и наткнувшись на давно забытые сокровища, я начал вспоминать то глубокое волнение, которое испытал, узнавая о его неизменности, о том, что некоторые традиции не канули в Лету, а остались, отказавшись подчиниться бесконечному давлению перемен. Я вспомнил открытие, связанное с историей — что она вовсе не каталог умерших, похороненных и окутанных тьмой веков, а новый безграничный мир, ждущий своего первопроходца, и если подойти к нему непредвзято, если разглядеть в его народе людей, а не факты, таких же современников в своем времени, как и мы в нашем, которые думали и чувствовали, как и мы, то мертвые оживут и предстанут как равные нам, а не темные и безнадежно отсталые. Чтобы узнать человечество целиком и полностью, нужно взглянуть на него как на нечто неизменное и в то же время постоянно меняющееся. Квэр и бенедиктинская традиция стали моими вратами на пути к этим открытиями, необычным живым примером, частью которого я являлся и который показал историю яркой и живой.
В последующие дни я погрузился в чтение, стараясь узнать, что случилось с Церковью за время моего отсутствия. В том, что произошло, хорошего было мало.
Внушительная цепь событий и лиц, растянувшаяся почти на два тысячелетия, какое-то время назад восхитившая даже прыщавого подростка вроде меня, оказалась не просто прерванной, но выброшенной на свалку. Как будто лишь отдельные звенья этой цепи — промахи и грехи официальной Церкви — имели значение, но никак не сотни тысяч остальных звеньев — добрые и великодушные люди, священники и миряне, души, изо всех сил стремившиеся к вере, благим деяниям, наделенные добрым нравом, хоть и не без своих скорбей и разочарований. Они тоже составляют часть Церкви — на протяжении всех двух тысяч лет. Но наши доблестные реформаторы сочли их недостойными — пляской смерти из предрассудков и легковерия, тянувшейся тысячелетия.
Насколько я понял, реформаторы, возглавившие Церковь после Второго Вселенского Собора — в большинстве своем мои ровесники или чуть старше, — с легкостью поддались одному из самых страшных пороков нашего поколения, выросшего среди обломков Второй мировой войны: они осознанно пренебрегли чувством истории.
Я хоть в реформах и не участвовал, и сам был не без греха. Как и мои ровесники, я годами покупался на то, что шло гораздо дальше достойной порицания сентенции Генри Форда о том, что «история — это вздор». По нашей версии, история была не просто вздором, она была подозреваемым, врагом, неисправимым злом, вместилищем вечных неудач, убийственных заблуждений и страшных образцов для подражания. Именно в истории имели место всевозможные ошибки, именно там были совершены бесчинства — теперь-то мы уж знали. История
В этом был наглядный урок, шедший гораздо дальше того хаоса, в который оказалась ввергнута Церковь. Отказ от обширного культурного наследия предков ради некоей современной теории был не просто самонадеянностью; это было массовым убийством, совершенным посмертно. Из подобного хода рассуждений и возникает геноцид. Массы — пусть даже они и мертвы — с их жалкими, ничтожными жизнями не идут ни в какое сравнение с великой целью, которая вот она, у нас перед глазами. А значит, сбросить их со счетов. Они никогда не существовали.
Один из непосредственных примеров этих «реформ» можно было наблюдать в церковных хорах аббатства. Если взрастить молодое поколение в презрении к истории, особенно истории собственной Церкви, очень скоро останется всего треть монахов, старых пердунов или молодых чудаков, которым просто-напросто нравится петь лишенные напевности тысячелетние гимны и следовать не имеющему силы, отрицающему самого себя полуторатысячелетнему Уставу.
Квэр не менялся — его меняли. Но зачем? Что, черт возьми, было в нем не так? Если серьезно: раз он распадается уже сейчас, выживет ли вообще?
Я высказал свои опасения отцу Джо. Он был гораздо менее озабочен тем, что мне показалось катастрофой.
— Люди непрерывно меняют себя и свой мир, дорогой мой. Очень немногие перемены в самом деле новы. Скорее, мы путаем понятия перемены и новизны. То, что в самом деле ново, никогда не меняется.
— Почтенный предок, вы говорите загадками.
— Мир боготворит новизну определенного вида. Люди только и говорят, что о новой машине, новом напитке, новой п-п-пьесе или доме… Но ведь все это вещи не новые, правда? Они начинают стареть с того самого момента, как их приобретаешь. Новизна не в материальных вещах. Она внутри нас самих. Истинно новое — то, что ново в вечности. Это ты, я, мы… Каждое утро твоей жизни и каждый ее вечер, каждое мгновение новы. Ты никогда не жил в этот момент и никогда не будешь жить. В этом смысле новое также означает и вечное.
— И если перемены не становятся источником такого вот нового, — продолжал отец Джо, — они бессмысленны, они предпринимаются ради самих перемен. Конечно же, время от времени необходимо очищаться от вредных привычек, от мертвой древесины, от изживших себя обычаев, воспринимая новое. Необходимо вернуть Церковь к ее основам.
Но это совсем не означает фундаментализм, вечный зуд всех реформаторов смести все и вся и вернуться, к «началам» — в случае с ватиканскими реформаторами, к «ранней Церкви». Мудрость, духовность и святость, о которой ранняя Церковь и помыслить не могла, были обретены уже по дороге ко дню сегодняшнему. Их также необходимо сохранить.
Именно дубы помогли мне понять ход мысли отца Джо.
Осенью 1987-го, годом раньше, по Англии и западной части Европы промчались жуткие ураганы. Они нагрянули с Атлантики и принесли с собой большие разрушения, затронув и великолепные лесные массивы. Вековые дубравы Квэра теперь выглядели так, будто попали под «ковровую бомбежку». Могучие деревья повалились друг на друга, напоминая гигантское гнездо из искривленных стволов и веток. Неспокойное серое море теперь виднелось повсюду через просветы в паутине мертвых сучьев. Линия горизонта из величественных дубов, волнистые очертания их крон, летом сливавшихся в величавое серебристо-зеленое облако, необъятных размеров алтарная перегородка, радовавшая изящной вязью зимой — все это исчезло навечно. Но что значит «навечно»?