Отчий сад
Шрифт:
note 293 А дед был на работе.
Сигнал домофона прозвучал вторично. Марфа сняла один наушник, прошла в прихожую, нажала кнопку, не спрашивая: она знала — это Наталья. Тут же мелькнула ловкая мыслишка: пожалуй, надо попросить у матери на подарок побольше, себе останется. Марфа довольно улыбнулась.
С этой улыбкой она и встретила мать. Но Наталья, озабоченная своим вечным чувством вины, восприняла ее улыбку как насмешку.
— Что-то у меня не так? — тревожно спросила она, оглядывая себя. И Марфа легко подхватила:
Note293
298
—
— Это и не клеш, а просто прямые джинсы от Буруни.
— Значит, так смотрятся. — Марфа полузевнула, демонстрируя, как скучны ей разговоры с матерью. И тут же ее игру подхватила Наталья.
— Устала от уроков?
— Просто кошмарик, как устала.
— Тогда я не буду проходить, скажешь бабушке, что я заезжала, вот тебе три. — Она стала вынимать из кошелька, который достала из дорогой кожаной сумки, немного помятые деньги.
— Понимаешь, я присмотрела ему такой сувенир… за пять. — Марфа сама удивилась своей наглости, но Наталья быстро достала из кошелька еще две зеленых бумажки и протянула дочери. — Купишь от нас двоих.
— Спасибо, ма, — Марфа притворно улыбнулась и поцеловала мать, которую уже догнала ростом, в смуглую щеку, пахнущую французским тональным кремом.
— Ну, тогда пока, — Наталья тоже улыбнулась и с облегчением вырвалась из квартиры Поповых. Здесь все казалось ей давно прошедшим, похожим на старый фильм о ее собственной жизни, но фильм уже не волновал, и смотреть заново его совсем не хотелось — только непонятное, знобяще-сосущее чувство в солнечном сплетении вызы note 294 вала дочь, каким-то образом попавшая в это прошлое, как живая бабочка в темное варенье, которое существовало уже только на черно-белом экране…
Note294
299
* * *
Однажды он заметил, как меняется пространство, когда Николаева интенсивно о нем думает. Мир как бы сужался, темнел, даже его мастерская точно становилась меньше, придавливалась ставшим низким потолком и надвигающимися друг на друга, как серые льдины, хмурыми, агрессивными стенами. Тогда ему начинало физически не хватать воздуха.
Но стоило Катерине о нем забыть, стены снова раздвигались, приобретя миролюбие и приветливость, радостно устремлялся ввысь потолок — и заоконный пейзаж становился изогнутым, протяженным, не упирался в дальнюю, но видимую границу, а уходил куда-то: точно из Евклидовой геометрии преображался в геометрию Лобачевского.
Но каждый входящий к нему в мастерскую существовал, видимо, в геометрии своей. И поместив мир одного в мир другого, как вставляются одна в другую разрисованные матрешки, можно было все равно сложить их все вместе в самую большую — а самой большой почему-то ощущалась матрешка причалившей к нему опять Натальи,
— сложить и легко убрать на полку. И тогда пространство собственного мира просто вовсе утратит законы геометрических форм, устремляясь к какой-то иной, не подчиненной этой реальности бесконечности…
Но вот именно то состояние, когда со всех сторон окруженный мыслями Николаевой о самом себе и ее чувством к нему, чаще теперь негативным, он вдруг начинал задыхаться, и привело его к своим художественным опытам, более похожим на странные усилия алхимика, чем на работу живописца.
С новой знакомой, Светланой, было совсем не так. Ее мир не хотелось свертываться в матрешку: как бы из
note 295 начально лишенный евклидовой прямолинейности, он поместился внутри его собственного — безграничного и сияющего, конечно, при условии творческого хорошего настроения, свободного
Note295
300
Эти искрящиеся пылинки еще в детстве казались ему крохотными планетами, на которых существовали иные цивилизации — и он, будучи мальчиком, с осторожностью гиганта Гулливера проходил множество раз через подмигивающую ему золотистую полосу, за которой туманилось лицо его бабушки Юлии Николаевны — и ему представлялось, что за многочисленными планетамипылинками наблюдает лицо самой Вселенной…
Светлана садилась в кресло, а он работал. Порой она теряла свои очертания облачка или дымки и как бы полностью исчезала, растворяясь в его мастерской, и, водя кисточкой по холсту, он тогда невольно думал о близости с ней, с удивительной легкостью переместившейся из реальности на полотно. Казалось, что их физические тела, только соприкоснувшись, поплывут в прозрачном воздухе, качаясь на его невидимых волнах. Он давно считал, что настоящая тайна эротической любви — освобождение от силы гравитации (иносказательно объясненная эзотерическими текстами и художественно выраженная Шагалом), и тайна эта с юности открыта ему, но полностью все-таки не испытана: земные женщины тяжелы в любви и тянут вниз. Есть среди них и те, что норовят каждого мужчину, особенно любимого, низринуть в жерло своего вулкана и выбросить потом вместе с горячей лавой, поглотив под своей страстью их только что возникшую Помпею.
Он помнил золотистые змейки бесовского огня, выплескивавшиеся из-под острых коготков азиатской красавицы Альмиры…
note 296 Есть женщины иные: вбирающие мужчину, как сына, засасывающие его обратно в темную пещеру своего материнского естества. Такой была в его жизни крохотная Рита, мать его племянницы Майи. Случаются и женщиныулитки, не имеющие возможности в человеческом облике оплодотворить себя сами, поскольку в отличие от улиток они однополы, и ждущие от мужчины только зачатия, а потом легко отползающие от него, унося свой неразгаданный, снабженный антеннами мир у себя на спине…
Note296
301
— Я, конечно, по твоей классификации принадлежу к паучихам, — усмехнулась Николаева, с которой как-то полушутя он обсуждал типы женщин, — оплодотворенная паучиха сжирает своего паука… И каждый раз, когда он готов был продлить свой любовный полет, женщина тянула его вниз, робея, если ее ноги вдруг переставали ощущать Землю.
Но вот сейчас, здесь, в его мастерской, молчаливая, сидела та, с которой не нужно слов, с которой он может быть счастлив. И он, отрываясь от работы, смотрел на нее. Тогда Светлане начинало казаться, что мазки под его кистью взлетают и кружатся, прежде чем упасть на холст.
— У меня чувство, — сказал как-то он, — что наши души — это брат и сестра… Но брат свободен от любви к женщине, а сестра? И тогда она рассказала ему о мальчике с голубыми глазами.
Конечно, он мог просто объяснить ей, что детство прошло и мальчик давно женат, он крупный и полноватый (он так отчетливо увидел сейчас этого выросшего голубоглазого типа, что ему самому стало это неприятно, как неприятно подглядывающее за обычной жизнью через объектив камеры пошлое телешоу). Но промолчал. Обе его сестры, выходит, похожи: сестра по рождению Наталья отдала всю себя добродушному хомяку Денису, а сестра его души Светлана ждет своего пузатого любителя пива… Он не спросил его имя. Зачем? Но ему внезапно захотелось, чтобы Светлана ушла.