Отчий сад
Шрифт:
Деревня, которую Катерина выбрала, сразу напомнила Дмитрию Легалово — место, где подолгу жил ее отец.
— Именно Легалово и соединило нас с тобой, — как-то сказала она еще в пору их совместного существования. note 256 * * *
…Старый дом все глубже погружался в деревья: тяжелохвойные, они обступали дорогу, по которой подъехала машина, и распространяли густой воздух своего дыхания. И молчали. Не просто потому, что не было ветра, но чудилось: нелёгкое хмурое молчание исходит от стен самого дома, от его небольших окон, от узкой тропинки,
Note256
261
— Мы были здесь с тобой десять лет назад. Он вышел из машины, не обратив внимания на то, с ка ким выражением лица произнесла Катерина эту значительную по интонации фразу. И встал, подняв голову к небу: вершины деревьев резко были очерчены светом вечерним. По оранжевой полоске заката скользили фиолетовые обрывки растаявшего вдалеке горбатого каравана облаков.
— Ты тогда ещё сказал, что я целуюсь на четвёрочку с плюсом. Он перевёл взгляд на неё — и улыбнулся, именно в тот момент догадавшись: ей нравится доставать из пожелтевших от времени конвертов засушенные между старых писем иглы былых обид, тут же осыпающиеся от прикосновения, но все-таки успевающие еще раз уколоть кожу…
В сенях пахло сыростью, словно застывшая, темнозеленая вода, уже затопившая остальной мир, когда-то принадлежавший его хозяину-художнику, напоследок отвоевывала у земли и его покинутый дом.
В комнате на кровати было откинуто одеяло и светилась свежая простыня, как голубоватая ракушка, наивно попавшая в эту застоявшуюся, темную глубину, а на свежей наволочке пестрели прибрежной галькой ситцевые цветочки.
Он, едва войдя, сразу понял, зачем они приехали сюда. Впрочем, скорее всего, он знал это сразу.
— Я ночевала здесь сегодня одна, — Катерина подошла к кровати и поправила одеяло. Он почувствовал: конечно, лжёт. Приехала утром и застелила постель так, будто провела ночь одна, в дачном домике, под гудение сосен и шелест берёз. Гудение и шелест — только и есть у Природы, гудение и шелест.
— Отец в последнее время редко сюда приезжал. — Она включила старенький самовар. — Он умирал очень тяжело, кричал, что все хотят его смерти…
Note257
262
Митя слушал её с сочувствием: старика Николаева было очень жаль. За что наказывал он себя предсмертными муками? Если только за искусственную картину жизни, которую для себя создал, чтобы прожить достаточно благополучно? Видел то, что хотел видеть, молодежь казалась ему всегда «смелой и передовой», собственная дочь «трудной, бескомпромиссной, предельно честной», а соцзаказы — «необходимым средством воспитания»…
И всё равно жаль.
— Хочу пить, — Катерина поставила на стол, застеленный выцветшей клеенчатой скатертью, белые керамические чашки. — Тебе с лимоном?
— Нет. Они выпили по чашке чая
— Хочешь яблок?
— Яблок?
— Да, они маленькие, но очень вкусные.
— Попробую.
— Мне иногда кажется, что без твоей помощи я
— Мне было очень хорошо. — Ему захотелось сделать ей приятное. И он тут же услышал, как звякнула успокоенно тонкая струна ее самолюбия.
— Хорошо — это как?
— Как будто промчался на мотоцикле между соснами!
— Странно. note 258
— Промчался на красном огне.
— Яблочки действительно ничего! — она села на кровати.
— Останемся здесь ночевать? — одно плечо выше другого. Белая узкая грудь.
— Мне нужно в город.
— А когда же будем делать сына?
— Что? — он удивился.
— Он будет таким же красивым, как ты. — Она опять прилегла на подушку, и ее волосы колыхнулись, точно водоросли.
— Красота моей матери была талисманом моего отца. А ты будешь моим.
Note258
263
— Пожалуй, нет, — он поднялся и подошел к окну. Ему пришлось наклониться, чтобы увидеть старинную монетку Луны. — Какие низкие подоконники.
— Я без тебя не могу, — она тряхнула волосами — и серебристый отсвет тут же запутался в их сети, а струна снова звякнула и зазвенела монотонно и тоскливо.
— Пожалуй, нет, — повторил он, прислушиваясь к звуку ее души, который уже не звенел, а рыдал — по щекам Катерины стекали слезы, а худые ее плечи вздрагивали.
— Так и правда можно в этом доме затонуть, — он подошел к ней, присел на корточки, как перед ребенком. — Только не надо этого делать, Катя! * * *
Катерине нравилось быть единственной художницей среди селян — она свела дружбу с местным «князем», владельцем крупной компании, построившим на крутом берегу реки свой замок. На «князя» батрачило полдеревни
— кто в его магазине, открытом, скорее всего, им лично для самого себя, кто у него в огромном доме с башнями, где требовались и горничные, и повар, и садовники для поддержания парка, разбитого по французскому образцу.
— Мне здесь прекрасно работается, — говорила Николаева, намертво забыв о своем обещании, данном когда-то Мите, «навсегда бросить кисть» и верно «служить его искусству ». Впрочем, в мелодии ее клятв всегда отчетливо note 259 слышались фальшивые и металлические нотки. — Варить каши и быть твоей душечкой — ни за что!..
Note259
264
Но Дмитрий не таил на нее обид. И ни на кого. Обида рождается лишь при включении человека в круг своего «Я» — в кольцо родных и самых близких людей, украшенное увлечениями, страстью к работе и помеченное обязательной пробой — личным счетом в банке. А он всегда свободно выскальзывал из окольцованной зеркальной комнаты, полной собственных отражений. И, одаренный от природы способностью легко и быстро прощать, так же просто разобрался и с обещаниями Николаевой: в борьбе были для нее все средства хороши, моралью она подменяла нравственное чувство и, воюя за обладание Дмитрием, не слишком-то разбиралась в средствах.