Отчаянная
Шрифт:
Фанни выручила меня, избавив от необходимости давать какие-то пояснения.
— Мой отец переделал комнату, чтобы сделать маме приятное, — сказала она. — Мама любила петь здесь для своих гостей.
— Ничто, кроме собственного театра, не могло доставить ей удовольствие, — пробормотала Урсула. — Мне нужно было давно переделать этот зал.
— Могла бы подождать, пока мы с Кенетом поженимся, — весело сказала Фанни.
Рука мистера Ллевелина напряглась под моей рукой. Мне хотелось знать, чем было вызвано это напряжение? Хотел ли он предупредить Урсулу от проявления гнева, вели же это
— Вообще-то, этот зал оборудован рядами мест для сидения, — поведала Фанни, очевидно для того, чтобы пощекотать наше самолюбие. — Но сейчас мы храним их на чердаке. Может быть, когда-нибудь они понадобятся. А для небольших компаний достаточно этого».
Она указала на стулья, расставленные в форме подковы, и диваны, стоявшие возле стен. Предоставив нам возможность сесть, где пожелаем, она потащила доктора Родеса к стулу около возвышения.
— Я буду петь только для тебя, — громко прошептала она ему на ухо.
Ее слова разнеслись по всему залу. То ли здесь акустика такая, то ли Фанни нарочно сделала так, чтобы разозлить Урсулу. Мне было трудно судить, это могли знать только сестры.
Допустив однажды ошибку в предположениях, я не хотела повторять ошибку.
— Где бы вы хотели сесть, мисс Кевери? — спросил мистер Лдевелин таким тоном, будто предлагал мне нечто гораздо большее.
Я взглянула на него в надежде обнаружить ту самую улыбку на его лице. Улыбку, которая не имела ничего общего с отблесками камина или просто вежливостью.
— Все равно где, — сказала я смущенно.
Это смущение помешало мне принять быстрое решение, но моей заминки никто, кроме меня, кажется, не заметил.
Вдоль одной стены были установлены два камина, и в обоих горел огонь. Помня о моей дрожи, мистер Ллевелин провел меня к дивану, стоявшему рядом с одним из каминов. Его заботливость оказалась для меня еще одним сюрпризом. Но тепло от каминов, мне показалось, не распространялось дальше очага. Воздух в комнате оставался все таким же сырым и холодным. По крайней мере, в моих ощущениях.
Несколько минут спустя до меня дошло, почему горели камины в помещении, которым редко пользовались. Ведь решение устроить музыкальный вечер было принято считанные минуты назад.
Но так ли?
Если бы зал совершенно не готовили для концерта, он встретил бы нас еще большим холодом. Значит, кто-то надеялся, может быть, даже хотел, чтобы сеанс сегодня вечером не проводился. Но кто? Урсула или Эдмонд? Эдмонд боялся повторения сеансов, а Урсула предана ему.
А мог кто-нибудь из них совершить преступление? Я снова задрожала. На этот раз не от холода, это мне было совершенно ясно.
— Вы хотите, чтобы я велел служанке принести вам вашу шаль? — спросил мистер Ллевелин.
Я поблагодарила его и отказалась. Для того, чтобы разогнать холод, который я ощущала, теплой шали явно недостаточно.
— Я надеюсь, вы не простудитесь? — спросил Эдмонд.
— Благодарю за внимание, — ответила я.
Салли наблюдала за нашей беседой с
Подождав, пока Фанни приготовилась, Салли возобновила игру. Теперь у нее все пошло, как всегда, замечательно. Фанни стояла в центре возвышения, а Салли мило склонилась над клавишами, и ее пухленькие ручки двигались с грациозностью танцовщицы. Я не ожидала, что она сможет выступить лучше, чем вчера. Но, имея в этот раз «настоящую публику», обе леди, кажется, превзошли сами себя.
Концерт длился уже четверть часа, а я так и не смогла забыться в музыке. В зале стало заметно теплее, но сырость и стужа ощущались почему-то еще сильнее. Мои ноги онемели от стужи, а руки покрылись гусиной кожей. Боковым зрением я заметила, как Урсула быстро потирала руки, чтобы согреть их, а Эглантина удивленно хмурилась, глядя на нее.
После окончания очередной песни Фанни повернулась к Салли.
— Сыграй «Зеленые листья», — попросила она подругу.
— Только не эту, — запротестовала Урсула.
— Почему бы и нет? — возмутилась Фанни. — Она была одной из маминых любимых песен. Мама постоянно пела ее.
— Ты сама ответила на свой вопрос, — сказал ей Винни. — Надеюсь мы проведем этот вечер без присутствия твоей матери.
— Но это же только песня, — стояла на своем Фанни. — И я ее тоже люблю.
Она кивнула Салли. Та заколебалась и посмотрела на мистера Ллевелина. Малейший его намек означал бы для нее решение вопроса. Но Эдмонд как раз был занят мной. Видя, что я все еще дрожу, он повернулся ко мне, чтобы спросить еще раз, не принести ли слуге мою шаль? Раздосадованная невниманием со стороны мистера Ллевелина, Салли решительно опустила руки на клавиши. Первые аккорды заказанной песни поплыли по залу.
На половине первой строки к голосу Фанни вдруг присоединился другой голос, более глубокий, грудной. Он подхватил песню, и она зазвучала еще сильнее и проникновеннее. Я удивленно посмотрела на Урсулу. Непонятно, почему она присоединилась к сестре и стала петь песню, которую упорно не хотела слушать? Но Урсула прямо сидела на стуле с безразличными глазами. Понятно, никакого отношения к пению она не имела.
Не нужно было оглядываться, чтобы понять, что этот новый голос не принадлежал ни Эглантине, ни миссис Мэдкрофт. Тогда кому же?
Между тем, Фанни уже закончила петь, клавиши издавали последние ноты. Но призрачная певица не пропустила ни одной ноты, и песня эхом разносилась около нас, ловя нас в свои силки и дразня нас.
И никто не смел, точнее, не был в состоянии пошевелиться.
Вот отзвучала последняя нота, и в зале наступила хрупкая тишина. Затем где-то в пустоте раздался смех женщины. Он звучал как-то странно, напоминая каскады водопада, где вода, прорываясь сквозь узкие расселины в скалах, падала на нижние выступы и дробилась о них. Но это был не тот беззаботных смех, который мы с Чантрой слышали когда-то на лестнице. Это был смех-атака. В нем явно ощущалась агрессивность, которая стремилась реализовать себя в действии.