Отбросы
Шрифт:
Никаких.
Изгнанный из племени дикарь всё же оставался в своём мире, он мог найти другое племя, вернуться в старое или создать своё. А мы, болтаясь между Венерой и Меркурием, не могли ничего.
Станция потихоньку оправляется от военных действий, заново пересаживается плантация растений, в полную мощность работают системы переработки, выпаривания, химической обработки отходов, которых накопилось немало.
Сейчас работают все, кто может, вся работа однообразна и отупляюща на первый взгляд, но люди веселы и знаменитый когда-то профессор лихо втыкает корешки в пластмассовые шарики искусственной
Даже зэки на подхвате, на чёрных работах растворены среди Свободных, знаменитый гангстер копается в нечистотах и мусоре, разделяя их на то, что можно перерабатывать разными способами.
Бумага — в одну сторону, дерьмо — в другую. Если бы его видели сообщники по "работе", они застрелились бы от позора. Но этот малый, Джеки Бум, не дурак. Он посмотрел кучу материала о нашей станции и какое-то реле щёлкнуло в его мозгу, вон, терпеливо ковыряется, правда, надев шлем от скафа. Воняет-с, извините!
Прошедшая баталия показала, как мы беззащитны. Если бы юный капитан был постарше и поопытнее, он бы не дался в руки так просто. Повезло. Хотя, ещё не всё кончено.
Вот он лежит, в полном сознании, изображает обморок, и бесится от ощущения своего бессилия и позора. А мы не можем пока ничего лучше придумать, чем дать ему дозу успокаивающего и крепко связать.
— Как себя чувствуете, Капитан?
Отвернулся.
Я рассказываю ему о нашей станции. То, что я знаю о ней. О наших детях, о Дне Развода, о наших ученых. Я предлагаю ему сотрудничество.
Но мы с ним думаем на разных языках. Для него все мои предложения имеют только один синоним — предательство. Он знает, что он — герой и какими бы сладкими ни были мои слова, я для него — чудовище.
Я прошу Керна включить для бедняги канал новостей и ухожу. Пусть время воздействует на его мозги, хотя нам сейчас так оно дорого! Нам нужно скорее получить всех военных в союзники, потому что я уверен, на Земле нас так просто в покое не оставят.
А дел — по горло.
Надо срочно забрать Глаз и уматывать отсюда, хотя, скорее всего спрятаться от Ока Земли не удастся, особенно сейчас, когда мы светимся всеми антеннами, солнечными батареями, довольно-таки близко с нами летят те полосатики, которые давно закончили свой жизненный путь, их тела ещё долго будут притягиваться к станции, пока она не начнёт активное движение.
Надо закончить чистку Ковчега.
Надо усилить работу с Глазом.
Надо провести Ритуал, уже десяток ребятишек выросли и работают как взрослые.
Надо, надо, надо…..Тяжело!
Только я сам себе напоминаю, что такая жизнь гораздо лучше, чем бесперспективное бездействие. Уж чего, чего, а этого я нажрался! Как было тяжело в период девальвации страны ходить на работу, на которой нечего было делать, а надо было просто прийти вовремя и уйти не раньше положенного срока. То, что это делалось за жалкую оплату, давило, конечно и на гордость и на самолюбие, но то, что совершенно впустую, злило гораздо больше.
Или ситуация в семье, со второй женой, у которой уже была своя дочка. Я хотел заменить ребёнку отца и достаточно много возился с ней, но маме это не понравилось, она баловала дочь настолько, что к пятнадцати та стала совершенно неуправляемой, лишённой всяких авторитетов,
А мои попытки влиять на воспитание кончились крахом. Любое вмешательство вызывало одни только скандалы. И наступило время, когда мне стало нечего делать в этой семье. Они обе измучали меня страшно, но уйти я не мог, потому что здесь же подрастал сынишка, моё счастье и удача в жизни.
Поэтому пришлось уйти в вынужденное ничегонеделанье, искусственно не видеть наглого толстого лица падчерицы, ничего не слышать, не обращать вниманья, отворачиваться, скрывать и молчать, молчать, молчать…. И так много лет, пока сын вырос.
А сейчас, когда некогда поспать, я счастлив. Не от той ситуации, в которую мы влипли, конечно, а от той остроты бытия, которую подарила мне жизнь.
Я хорошо помню ностальгию своего отца по войне, он, рожденный за семнадцать лет до неё, попал в поток юных лейтенантов, которых прямо из школы пихали на курсы и через полгода швыряли командирами взводов на самое остриё страшной битвы. Из них, погодков моего отца, остались в живых считанные проценты.
Отцу ещё повезло, он был корректировщиком в артиллерии, сидел впереди всех в замаскированном окопе, видел врага в объективе стереотрубы, трижды был ранен, я видел эти круглые шрамы от пуль, и всё же выжил. И родил меня и ещё двоих сыновей.
Так вот, у него была странная для меня ностальгия по тем годам войны, которые у всех вызывали только ужас и отвращение. А для него это была молодость, умноженная на остроту момента.
А сколько я знал людей, которые умирали буквально, физически, от тоски, выйдя на пенсию! Когда интересная работа, значимость, общественное положение, популярность, знакомства, постоянная нехватка времени вдруг разом обрывались и превращались в ничто. Жалкие хождения в собес, к врачам, в ЖЭК, пустые дни, никчемность жизни убивали их. Нет, конечно же не всех, но я сам, скорее всего, превратился бы в ничто, никому не нужный, в тишине пустой квартиры.
Айра?….Куда это её понесло? Она же при кухне, что ей нужно в Крестах?
— Седьмой. Дать триста семьдесят пятый.
— Есть триста семьдесят пятый.
— Мария, почему Айра в Крестах, ей же рано ещё?
— Она сбежала от Джилли, мама за неё просила, и потом, она не гулять попросилась, а работать.
— Кто, Айра работать!? Да она такого слова не знает.
— Вы не правы, Кэп, она очень хорошо обслужила всех мальчиков, не брезглива и очень старается. У неё курсы сестёр, кстати, неплохо закончила. Взбалмошная, конечно, но не придирайтесь к девочке, Кэп, она ещё мала, чтобы ставить на ней штамп о негодности.
— Ладно, Мари, конец связи.
Ну вот, получил по носу. Старый пень! Она права, конечно, штамп — страшная вещь, один дурак поставит и всю жизнь так и тащится за человечком его чёрный след…Бездельница…! Надо будет приглядеться к девчонке.
День 1245
Я идиот, самонадеянный тупица, вонючий койот из прерий, сухой овечий навоз, а эти слизни на Земле — трусы, четырежды трусы, весь мой рот как слюной с камнями забит этими словами, которые нельзя произнести вслух, остаётся только ждать, ждать и ждать. А ведь я мог и раньше. Мог, мог! Если бы не запрет!