Остров Русь
Шрифт:
Слегка смущенный таким изобилием, Иван осторожно открыл дверь следующей темницы. По ней бродил восточного вида юноша в тюрбане, развевающихся штанах и белой рубашке. Время от времени юноша подпрыгивал и толкал ладонями потолок.
— Ты кто? — ошалел Иван. Но в этот миг в потолке вывалилась плита, звонко расколовшаяся о тюрбан незнакомца, и тот его вопроса не услышал. Подпрыгнул, и скрылся в открывшейся в потолке дыре.
— Не иначе, принц персидский, — рассудил Иван и сел передохнуть. От впечатлений
— Ладно, кончаем осмотр, — решил Иван-дурак и направился к последней камере, приговаривая: — Темницы рухнут, и свобода вас встретит радостно у входа, и братья ключ вам отдадут... Хотя какой ключ, темницы-то уже рухнули... Эй, кто здесь сидит?
Последняя камера разительно отличалась от остальных. Здесь было чисто и уютно, на стене висело блюдечко, по которому каталось наливное яблочко, создавая изображение голых девок, купающихся в пруду. На застеленной шелковыми простынками кровати сидел поп Гапон и жрал бананы.
— Вот ты где, гад! — заорал Иван, выхватывая кладенец. — Предатель! Россию, мать твою, продал! А ну отдай банан!
Вырвав изо рта Гапона недожеванный банан, Иван нервно съел его и сообщил:
— Ну все. Готовься к смерти. «Отче наш» прочти, или что там полагается, покайся как следует...
— Иван, Иван, успокойся, — затараторил Гапон. — Я ж и сам пленник горемычный, Кащеем в застенки посаженный.
— Видали мы таких пленников! — мрачно сообщил Иван. — Блюдечко цветное в камере, бананы свежие... дай еще один!.. простынки чистые. Убью!
— Иван, отпусти душу на покаяние, — зарыдал Гапон. — Не марай светлый праздник победы над Кащеем моей кровью грязной!
— Не паясничай! — оборвал его Иван. — За что в немилость Кащееву попал? Говори!
Гапон вздохнул, встал на колени, и прошептал:
— Честность меня подвела. Был я у Кащея в советничках, неплохой оклад имел, раз в квартал премиальные обещаны были. Да вздумал на днях Кащей дать мне на прочтение свои былинки юмористические, боянов да богатырей высмеивающие. Прочитал я их, да и скривился. Чушь собачья! И дернул меня нечистый записать в дневничке для памяти: «Кащей парень хороший, но пишет всякое говно. Надо сказать ему об этом, но помягче, поделикатнее...»
— Ну? — заинтересовался Иван. — Что, не сумел сминдальничать?
— Кащей, падла, шмон устроил! — теряя всю интеллигентность заорал Гапон. — Мой личный дневник прочел! Вот и посадил в камеру!
— Смягчающих обстоятельств не нахожу, — заявил Иван, поигрывая кладенцом. — Быть по моему. Рубить тебе голову хитрую...
— Не губи, Иван! — завопил Гапон. — Я тебе тайну Кащея открою! Где он сережки Василисины прячет, да где смерть его!
— А ты откуда знаешь? — поразился Иван, пряча меч.
— Да,
— Значит так. Ты не предатель, ты хуже. Ты Гапон. Убивать не буду, коли тайны великие откроешь. Но и назад в Киев дороги тебе нет. Убирайся с Руси к половцам.
— Уберусь, уберусь, надоела эта Русь, — просветлел лицом Гапон. — Значит так. Есть у Кащея комнатка заветная, в подвале схороненная. Там вещи премудрые стоят, гудят да светятся. Нить волшебная от них к дубу высокому тянется. Пойдешь по той нити, заберешься на дуб, там — яйцо. В яйце — сережки Василисы, а к ним игла припаяна. Ту иглу отломи, в ней смерть Кащея.
— Ясно, — сказал Иван. — Гапон, Гапон... И умом тебя Бог не обидел, и хитростью. Что ж ты язва такая, по характеру?
И с этими словами Иван вышел, оставив Гапона в полном недоумении.
...Быстро нашел Иван комнатку заветную, где Кащей держал вещи премудрые. Похожи они были на сундуки железные, светящимися каменьями разукрашенные. Гудели да шумели, огоньками помаргивали. А из самого большого сундука нить волшебная тянулась, из медной проволоки скрученная да резиной обмотанная.
Пошел Иван по нити, да и вышел к огромному дубу. Был тот дуб в сто сажень вышиной, облака за его верхушку цеплялись, ручьи да речушки меж корней извивались. Засучил Иван рукава да и полез на дуб.
Долго ли, коротко ли, а добрался он до самой вершины. Оглянулся — лепота! Всю Русь-матушку с дуба видно. И стольный Киев-град, и Муром родной, и иные селения, помельче размером. Вон Змей Горыныч летит, вон богатырь за чудом-юдом гонится. Вон, на неведомых дорожках, следы невиданных зверей...
А вот и яйцо, из хрусталя хитро сделанное. В яйце — сережки Василисины — пластиночки синенькие в виде лепесточков. Между ними — игла серебряная, к которой нить волшебная припаяна.
— Вот и конец твой, Кащей, — сказал Иван добродушно. Уцепился двумя пальцами левой руки за дуб, а правой рукой как дал по яйцу! Треснуло оно и разбилось. Схватился тогда Иван за иголку — а та колется, огнем жжет! Сопротивляться вздумала! А вместе с тем почувствовал Иван, как из иглы в него силушка несметная вливается.
Рассмеялся Иван смехом веселым, дурацким, да и переломил иглу между пальцами. Только искорки синие заплясали...
И случилось тут с ним что-то неладное. Ослабли вдруг руки-ноги богатырские, меч-кладенец к земле потянул. Змей Горыныч, мимо пролетавший, каркнул испуганно, да вороной средних размеров обернулся. Чудо-юдо, за которым вдали богатырь гнался, дикобразом предстало. Заорал Иван дурным голосом, не со страху, а с удивления. И полетел вниз с дуба высокого, навстречу верной погибели.