Остров Рай
Шрифт:
Вот дерзец! Ошеломлённый князь глядел на воспитанника, словно впервые видел, а тот явно наслаждался произведённым эффектом.
— Цитируем мятежника Пушкина? Эмигранта и бунтовщика Пушкина? Ай-яй-яй, Александр Николаевич, учили бы лучше Одоевцева или Жуковского. Откуда только взяли сие предерзостное творение?
Император вскинул голову:
— А кто может мне запретить? Я самодержец всея Руси, кого хочу, того и читаю.
Волконский посмотрел Александру в глаза, смотрел долго, пока отрок не опустил взгляд.
— Не сердитесь, Сергей Григорьевич, я учусь. Математику успеваю, фортификацию
— Похвально. И что же вы вынесли из этого чтения?
Император слегка побледнел:
— Помните двух маленьких английских принцев, заточённых в Тауэре? Я невольно задумался об их судьбе…
— Что за мерихлюндии, Саша?! — почти искренне возмутился Волконский, — это декабрь вгоняет тебя в тоску. Скоро Рождество, будет праздник и ёлка с подарками. А весной переедем в Павловск, будем на яхте кататься, рыбу удить, на охоту мы с вами выберемся ваше Величество, маневры устроим…
— Обещаете?
— Честное княжеское! А сейчас давай глянем, что у тебя с учёбой.
Быстро проглядев тетрадки и устроив короткий экзамен отроку, князь Волконский откланялся. Он не раз задумывался, что ждёт юного императора, когда тот войдёт в возраст и станет опасен. Ходил слух, будто спешно овдовевший князь Оболенский намерен в будущем взять в жёны старшую из великих княжон, Марию, а за тем и принять помазание, но Волконский не хотел этому верить. Одно дело — прервать жизнь диктатора и тирана, ещё при жизни старшего брата прославившегося кровавыми подвигами, и совсем другое — казнить или держать в заточении ни в чём не повинного, благородного юношу. Если быть честным, императорские покои сильно смахивали на тюрьму. Хорошо, что коньяк в поставце ещё был — и бог с ней, с мятой. После обеда любой дворянин имеет право немного выпить.
…Карету резко тряхнуло. Кучер соскочил с козел и с бранью бросился вперёд. На брусчатке, чудом избежав копыт лошадей, лежала женщина. Князь Волконский выглянул в окошко — неужели бомбистка? Год назад злоумышленник покушался на самого Рылеева, но погиб при взрыве и сообщников не нашли. Нет… Кучер оттаскивал женщину, та плакала и протягивала какой-то конверт — скорее всего прошение. Волконский вышел из кареты принять бумагу, заплаканное с тонкими чертами лицо просительницы показалось ему знакомым. Графиня Воронцова, боже мой, что с ней стало. В карете он быстро вскрыл письмо — да, Елизавета Ксаверьевна в очередной раз просила о милости разделить судьбу мужа и отправиться в Сибирь вслед за ним. После скандальной выходки мадемуазель Шаховской, невесты и жёны упрямых монархистов словно сошли с ума — Дума удовлетворила более двадцати прошений и отклонила почти сто — под предлогом слабого здоровья женщин и малолетства детей.
Подле въезда на площадь, у шлагбаума топтался под зонтом сияющий как медный грош Прохор.
— Князь Сергей Григорьевич, радость! Сынок у вас, и Мария Николаевна живы. Доктор сказал, благополучные роды.
Князь перекрестился — год назад Мари потеряла ребёнка, и семейный врач не рекомендовал ей больше рожать. Слава богу, в этот раз обошлось.
— Вели заказать молебен. Всей челяди в доме выдай по рублю, и мужчинам по чарке водки. Да смотри, не скупись, знаю я тебя, эконома…
Словно
— Велено проводить в Бархатный кабинет!
Бархатный — потому что стены обиты зелёным тиснёным бархатом, и у двенадцати венских стульев бархатные, мягкие спинки. Всё-таки чутьё не подвело — беда стряслась и скорее всего немалая.
Все Сановники были в сборе. Беспокойный Рылеев, вечно всем недовольный Фон Визен, основательный Муравьёв, седой Тургенев… Волконский удивился — как они постарели за эти пять лет. Пылкие юноши, безусые поручики и корнеты выглядели тридцатилетними умудрёнными жизнью мужчинами. Подполковники и генералы, ветераны Отечественной войны, в одночасье превратились почти в стариков — беспощадно время прорезало лица морщинами, ожесточило глаза.
— Проходите, князь! Обойдёмся без церемоний.
Председательствовал по очереди (случайно ли?) сам Каховский. И к делу приступил безо всяких обиняков:
— Братья, печальная весть. Раскрыт заговор против свободы и равенства, против самой России. Бунтовщики хотели свергнуть законно избранное правительство, освободить якобы заключённого императора и восстановить в России самодержавную монархию. Был заключён союз с французскими эмигрантами и изменниками, негодяи хотели прикрыться именем высланных немок Романовых, тексты их прокламаций сочинял всем известный хулитель Пушкин.
Милорадович вздохнул с места:
— Говорил я вам, братья, не надо этого щелкопёра выпускать из России, а вы: свобода, свобода! Вот и освободили на свою голову.
Каховский коротко кивнул, соглашаясь, и продолжил:
— Благодаря чести и совести братьев, оставшихся верными Союзу Мира и Благоденствия мы узнали имена бунтовщиков и сумели выжечь язву в самом начале, до того, как она отравила столицу. Изменники схвачены, заперты в равелине и надеются на публичное слушанье, дабы огласить свои взгляды с трибуны. Я предлагаю — повесить.
— Кого повесить? — ехидно поинтересовался Рылеев.
— Подполковника Анненкова — руководителя и вдохновителя заговора, Иосифа Поджио, лейтенанта Завалишина, лейтенанта Арбузова и капитана Свистунова. Штабс-капитан Торсон дал показания и помог раскрыть обстоятельства дела, потому заслужил помилование. Есть возражения?
Испытующий взгляд Каховского был холоден как лёд. Но Муравьёв-Апостол стойко выдержал поединок:
— Я возражаю. Да, они оступились. Но оступились как мы когда-то, взыскуя славы и добра. Анненков всегда был романтичен и пылок, защищал угнетённых и рвался отстаивать справедливость. Он молод.
— Представьте братья, что было бы с нами, не поспей Милорадович на Сенатскую? Или поддайся я приступу лихорадки… по нам тогда петля плакала, — выступил Трубецкой, — я предлагаю Сибирь. Пожизненно, с лишением прав и титулов.
— Двадцать лет, — неожиданно возразил Оболенский, — это всё-таки наши братья. Есть возражения?
Один за другим Сановники качали головами и складывали пальцы особым знаком тайного общества. Двадцать лет за попытку декабрьского восстания. Князь Волконский остался последним. Каховский ждал. И Рылеев ждал. Как давным-давно на собрании Общества они ждали решения о восстании и цареубийстве.