Остров Рай

Батхен Вероника Владимировна

— Я против! Я отказываюсь судить наших братьев за то, что однажды совершили мы сами. Я дворянин, офицер — против…

Дверь захлопнулась. Волконский отпустил карету и отправился домой пешком, под пронзительным невским ветром. Иполлит Муравьёв застрелился. Бестужев застрелился. И Кюхельбекер тоже. А ему остаётся жить — ради страны, ради детей, ради долга, однажды взваленного на плечи. «В России все равны» — Волконский улыбнулся, вспомнив давешнего солдата. Ради этого стоило выйти на площадь в обозначенный час. От Синода к Сенату. Да, князь?

Слепец

«Упаси меня Зевс от царских милостей» — подумал прорицатель Кимир, обернувшись на шорох. Он был слеп, и мог только

догадываться, откуда появится убийца. Ремеслу прорицателя обучила его ещё мать, злоязычная жрица Гекаты, тяжким посохом вколачивая в дитя премудрость. Много лет Кимир странствовал от полиса к полису, от дворца к дворцу и везде одинаково ловко сплетал туманное кружево предсказаний, так что и сам Гермес не различил бы в нём правды от вымысла. Но под старость размяк, потерял нюх, и однажды, подслушав болтовню двух рабов, посулил Эвримаху, царю Милета, чернокожего отпрыска от любимой жены. Ревнивый царь запер жену в башне, а предсказателя осыпал золотом, приблизил и обласкал. Шесть месяцев длилась райская жизнь, потом царица родила белокурую девочку, прекрасную словно Елена, и Кимир чудом успел убраться из дворца. Предсказатель собрался в Дельфы — помолиться и поразмышлять. Быть убитым за день пути до цели — что может быть обиднее?

— Хайре!

Человек, возникший из темноты, дышал часто, но ровно, пах чистотой и благовониями, позвякивал браслетами, а не кольчугой. Шаги его были медленны, голос могуч — сразу слышно, привык приказывать.

— Долгих лет тебе, повелитель! — склонился перед встречным Кимир, лихорадочно вспоминая имена всех соседских царей и военачальников.

— Ты узнал меня, слепой? — благосклонно осведомился незнакомец.

— Звезда истинного величия проницает даже тот мрак, что окружает меня с рождения, — вывернулся Кимир.

— Хорошо. Ответь, что у меня в кулаке — скажешь правду…

— Останешься жив, — продолжил Кимир, — так и Сфинкс говорил Эдипу. У тебя в кулаке кузнечик, мой господин.

В пыль под ногами предсказателя, тяжело звякнув, шлёпнулся кошелёк. Кимир улыбнулся и мысленно вытер пот со лба — по счастью цари предсказуемы, а кузнечика поймать проще, чем лягушонка или птенца.

— Ты пришёл узнать своё будущее, повелитель? Ждут ли тебя победы на поле брани и успехи в мирных делах, кто из родичей плетёт сети коварного заговора, какой союз будет прочен, принесёт ли сына возлюбленная с волосами цвета заката… — на словах «сына» Кимир услышал вздох и понял, что угадал. Остальное было делом техники.

Первый рассветный соловей уже пробовал голос, а прорицатель всё ещё заливался бойкой птахой, предвещая всевозможное процветание и благоденствие. Его собеседник слушал жадно и торопливо, слова словно бы насыщали, успокаивали его. Наконец, когда Кимир стал сбиваться, теряя голос, царь спросил о награде. Успевший ощупать и взвесить на ладони кошелёк с золотом, прорицатель воззвал к милосердию повелителя и пожаловался на свирепые угрозы властелина Милета.

— Хорошо, — пообещал царь, — пока я правлю, ни смертный, ни бессмертный не смогут причинить тебе вред. Будь благословен и прощай.

Кимир потянулся было поцеловать руку благодетелю, но вдруг почувствовал, что стоит один на дороге подле развалин старого храма. История была странной, но прорицатель привык — с ним всегда происходили необычные вещи.

«Хорошо-то как» — подумал он, — «слава Зевсу, золотых хватит на пару лет сытой, спокойной жизни. Снять домик в Афинах, купить раба. Или рабыню…».

«Хорошо-то как», — восхитился милитенский разбойник, что по большой нужде присел за лавровым деревом, и ненароком подслушал весь разговор прорицателя с важным господином, — «добыча жирная, а зубов у неё нет. Прикопать слепыша под кустом — и не хватятся».

«Хорошо-то как», — размышлял за обедом староста из соседней деревни, — «разом избавились

и от голода и от больного зуба. Борясь с вором, слепой прорицатель орал так, что и мёртвый услышал бы. А живые крестьяне, у которых искомый вор утащил не одну овцу, сочли страшным грехом не вступиться за бедного старца. И кошель золотых — неплохая цена за жизнь».

«Хорошо-то как» — улыбалась за ужином мудрая ясновидящая-пифия, — «Зевс с Олимпа наконец-то спустился, сколько лет в облаках просидел безвылазно. Глядишь, покроется новенькой позолотой железный век».

«Хорошо-то как» — потянулась в постели любвеобильная Олимпиада, супруга царя Македонии, прочитав письмо от подруги-жрицы, — «если спросят теперь, почему у чернявого папы родился рыжий сын, я скажу им про некое божество, которому отдалась ночью в храме».

«Хорошо-то как — правду прозрел провидец» — думал довольный Зевс, правя огненной колесницей — «Кризис в божьей семье — дело временное, Гера станет добрей, Посейдон сам захочет мира. Через пару олимпиад замутим небольшую войну, чтобы кровь веселее бежала в жилах. От бессилия непременно излечит корень этого, как его… в общем травки из дальних стран. Закажу Гермесу, пусть ищет. А мы героя родим, новенького, отважного…».

«Хорошо-то как», — почесал в затылке шутник Психопомп и взглянул в опустевшее небо, — «Смертные сплошь слепы и готовы сделать былью любую сказку — только соври красиво. А вот суеверного бога впервые вижу».

«Упаси меня Зевс от всяких благословений» — вздохнул прорицатель Кимир, выбредя поутру из гостеприимной деревни. Болели отбитые бока, под слепым глазом ощутимо набухал синяк, в давешнем кошельке сиротливо перекатывалась одна-единственная драхма. И мысли двигались как-то странно. Ритмично, словно удары вёсел о волны Эгейского моря, чеканно как профили древних царей на старинных монетах, велеречиво и пафосно. «Тени героев, бряцая оружием, выступили из тьмы Аида… как бы это сказать? Ярость? Гнев? Гнев о, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал…». Кимир остановился и почесал в затылке заострённым концом посоха. «Кажется, мне пора менять имя!»

Будь человеком!

Дом купца Попеняки стоял на ушах. Жутко выл из своей конуры пёс, жалобно квохотали куры, скисло всё молоко в кладовке и подгорел обед. Из прислуги в доме осталась одна кухарка — все остальные сбежали в страхе. Неделю назад полоумная старуха-кормилица впустила в дом неизвестного, благородного и прекрасного господина, приняв его за любовника госпожи (коего батюшка нынешнего Попеняки сорок лет как тихонько утопил в нужнике). Господин сперва наградил старуху жадным поцелуем в обвисшую шейку, спустя двое суток явился снова — и очумевшие от ужаса слуги нашли поутру мёртвым молоденького шалуна-приказчика. А теперь наступила очередь Марыси, прелестной, как коробка конфет, полнокровной и розовой младшей дочки купца. Старшая дочка, тощая и желчная Эльжбета, очевидно не привлекла бы даже вампира, а вот малышке можно было готовить гроб и осиновый кол заранее. …И ведь ни один караван не возьмёт девчонку, которая приглянулась кровососу, ни один дом не откроет двери. А пока белорясники из городской управы примут и зафиксируют жалобу, пока соберут свой «летучий отряд», пока запасутся снадобьями и заточат серебряные кинжалы, клятая тварь высосет половину семьи так же смачно, как сам Попеняка высасывал (морщась и отплёвываясь тайком — но положение требует) склизких заграничных улиток на ежегодном банкете. Враз поседевший от переживаний купец ходил взад-вперёд по длинному коридору, уныло грыз семечки, спускался в подвал, любовался полными сундуками — деньги тлен, толку было всю жизнь копить. Каждый шорох, каждый скрип ставен, каждый стук в многострадальную, запертую на пять замков дверь, заставлял несчастного отца вздрагивать…