Оставаясь жить
Шрифт:
– Вот дохтура поспрошаю, - вела дальше баба Маша, - пусть откроет, сколь мне осталось, чтоб я поспела дела свои земные довершить; да и с Богом, поеду домой. Что ж зря место чужое занимать? – и так, сказывали, «дехвицит». Может, кому нужнее.
Наташа спросила, сколько бабе Маше лет. Та засветилась-заулыбалась:
– Что их считать, девонька? Разве ими жизнь человеческую мерить надо?
– И всё-таки, сколько?
– А вот как раз вчера семьдесят пять и стукнуло, коль тебе интересно. Уж как щедро Господь одарил, так надо
Уютно было вот так сидеть и слушать её… А баба Маша всё говорила, говорила… Вот вроде бы и про себя только, а казалось – про всех.
– А жила я хорошо, - делилась она. – Работала каждый день, болела мало. Да и болезни мои – все были пустяшные, зато выпадал денёк-другой полежать да об жизни подумать. Песен много спела, всякого-разного немало поняла, - чем не жизнь золотая, скажите, девчата?
Подошло время обхода, и в палате узнали, что полностью бабу Машу зовут Мария Анисимовна Золотая. Удивились: фамилия – не в бровь, а в глаз.
Она действительно спросила у врача, деловито и спокойно, доживёт ли до весны? Он удивился, но пообещал, что доживёт.
– Сынок, ты правду скажи, - попросила баба Маша. – Есть у меня дело важное, успеть хочу.
Доктор, виновато пряча глаза, ещё раз подтвердил, что обещает ей жизни не менее года.
– Вот и спасибо, вот и славно! – обрадовалась баба Маша. – Дай Бог тебе здоровья, дорогой, и радости всякой, за то, что такой работы не гнушаешься.
Когда обход закончился, Наташа полюбопытствовала:
– Баба Маша, а что за дело у вас, если не секрет? Хозяйство своё пристроить, наверное?
(Баба Маша успела рассказать, что у неё – «полон двор живой твари», как она их всех любит: и собаку, и трёх кошек, и курочек. «И поросёнок есть?» - спросила Кира. «Нету, милая, - строго сказала баба Маша. – Не могу я, девоньки, поить-кормить да холить, а потом – зарезать. Нету поросёнка, и никогда мы с дедом свиней не держали, вот». «Можно подумать, что курицу вы тоже никогда не зарезали! – фыркнула Зоя. – Ни за что не поверю». «Мне твоя вера ни к чему, - отвечала баба Маша. – А и курицу никогда не тронула. Супы с курятиной варила, твоя правда. Но мы с дедом завсегда просили нашего соседа, Василия, чтоб пришёл дело сделать, а сами уходили со двора совсем. Потом уж возвращались, когда всё кончалось… Хотели было мясо вовсе не есть – не вышло у грешников. Вот так, Зоя».) Вот поэтому Наташа про хозяйство и спросила.
– Это – само собой, - кивнула баба Маша. Я уже знаю, кто кого возьмёт, давно сговорено. А и другое дело у меня есть: надо домишко свой на Леночку переписать.
– Леночка – это кто, племянница? – предположила Кира.
– Нет, она мне совсем не родня. Но родной человек. Вот пусть ей домик и достанется.
Тут позвали обедать, и женщины не успели узнать, кто такая Леночка. А ближе к вечеру Наташа снова спросила:
– Мария Анисимовна, а про Леночку расскажете?
– Слушай, коли хочется. Только не зови меня
Про Леночку оказалось так: она – инвалид детства, добрая душа; «всей деревне солнышко», как сказала баба Маша. Сынок у неё растёт, - никто никогда и не спрашивал, с кем пригуляла, а сама Леночка не говорит. Колюнька (сын Леночки) – уже тринадцати годков, а живут они скудно. Вот и хочет баба Маша всё, что нажито, им оставить.
– Подружка она моя, - делилась баба Маша. – Самая сердечная подружка. Хоть и молодая совсем – пятьдесят годочков только! – но сердцу дорога.
– Конечно, - снова влезла Зоя, - она же знает, что дом вы ей оставите, вот и старается.
– Э, милая! – баба Маша посмотрела на Зою с недоумением и жалостью. – Сколь плохо ты жила, видно. Не знаешь, бедная, какие люди светлые бывают. Не встречала, что ли?.. Не ведает Леночка ничего; и я не скажу, пока живая. Потом… Пусть потом ей от моего добра чуток легче будет.
– Да кто вы такая? – взбеленилась Зоя; видно было, что баба Маша хорошенько её задела. – Кто вы такая, чтоб судить, как я жила?! Да вам и не снился такой достаток!!!
– Боже сохрани от таких снов, - ничуть не обиделась баба Маша. – А моего достатку мне с головой хватало. Главное, Зоя, счастье – довелось мне узнать, что такое любовь и добро. И если ты, уж седая, не знаешь, что это – найглавнейшее богатство наше, то жалеть тебя – не пережалеть.
Зоя покраснела, хлопая глазами, но что ответить – почему-то не нашлась.
* * *
С бабой Машей дни побежали совсем незаметно. Она была словоохотлива, но ненавязчива. И Кира, и Наташа, и даже «приходящая» Белова (она тоже успела подружиться с бабой Машей) то и дело просили рассказать её что-нибудь или просто о чём-то спрашивали.
И баба Маша тогда улыбалась и говорила:
– Скажу я вам так, девоньки…
И «девоньки» слушали, забыв обо всём. Зоя теперь всегда сидела молча, надутым индюком, и изо всех сил делала вид, что речи бабы Маши ей не нужны и не интересны. Даже закрывалась то книжкой, то журналом. Но наблюдательная Кира заметила: не листает. Значит, тоже слушает.
А в воскресенье, как всегда, пришёл Зоин муж. Он сильно опоздал, и видно было, как Зоя мечется из палаты в коридор и психует, выглядывая из окна.
«Ох она ему и задаст, бедняге, - подумала Кира. – Тройную порцию плюс обычную!»
Муж вошёл в палату спотыкающейся походкой, заранее привычно втянув голову в плечи. Он и не пытался объяснить своё опоздание, по опыту зная: бесполезно. И Зоя, не стесняясь, как обычно, никого, принялась его отчитывать, на этот раз – с криком и слезами. Затем, как всегда, он вынимал из сумки принесённое и складывал перед ней, а она гневно комментировала, снова называя мужа безголовым и безруким бараном. Сцена была привычная, но для бабы Маши – в новинку.