Осознание
Шрифт:
А в то, что я смогу выжить одна я уже не верила. Это раньше, я глупая думала, как это будет классно ни от кого не зависеть. Оказалось не очень и классно, когда даже поесть не найти. Так что приходилось признавать, что, оставшись одна, я сама буду искать прибежище к людям поближе. Так почему не здесь, раз уж к партизанам меня так не хочет забирать Артем? Не к глядящим же через сотни километров и линию фронта пробираться? Надо как-то жить. Почему не попробовать у шрамов?
– Думала я тогда и сама удивлялась своим мыслям. Непоследовательность моя меня пугала чрезвычайно. Еще несколько дней назад я от одного упоминания работы на шрамов, тонула в панике и хотела бежать, куда глаза глядят. Что же изменилось? Общение
Артем почти ничего не ел, объясняя это тем, что ему просто не хочется. Я же уплетала за обе щеки и даже его салат из капусты переложила в свою тарелку. Он только снисходительно разрешил на мой немой вопрос и наивный просящий взор. Но мой набитый рот не помешал мне поделиться своими новыми мыслями.
Артем хоть и смотрел на меня и даже слушал, казалось, думал о чем-то своем и отвечал крайне рассеянно. Я злилась, но терпела.
– Саша, не мучайся.
– Сказал мне в итоге Артем.
– Это наша война. Она не твоя. Постарайся не влезть никуда… Спрячься, если это так можно назвать. Просто найди себе работу здесь, или в деревне. Что бы, как говорится с голоду не умереть. А война когда-нибудь кончится тогда уже и замуж выйдешь, детей родишь… и все в прошлом останется… Я только головой покачала раздраженно и тихо на него заругалась:
– Артем, какие дети… какой муж? Я тебя сейчас спрашиваю идти мне на кухню эту работать или нет? И если идти… Я просто не понимаю, что со мной происходит. Я не могу сказать, что я обожаю шрамов. Но и ненависти у меня к ним нет. Только я боюсь, если я тут стану работать, ты меня вообще презирать начнешь. Артем немного покачал головой и сказал:
– Нет, Саша. Ни я, ни Василий, ни Сергей… Все же понимают что война войной, но надо и выжить как-то…
– Понимают они, видите ли… Ага, а потом ваши начнут с севера переть, а меня спросят, как мне работалось на шрамов? И что мне отвечать?
– Ничего не отвечать. Да и не спросит никто.
Какой он все-таки наивный, думала я тогда. Спросят. Найдутся те, кому станет интересно, найдутся и те, кто слухи грязненькие начнет распускать. Я решила больше не мучить Артема явно бывшего не со мной, а со своими мыслями и только попросила его:
– Артем… Артем, посмотри на меня. Обещай мне, что ты не уйдешь не попрощавшись. А то я тебя не прощу. Ты меня еще не знаешь, я злая и мстительная. Я хочу с тобой попрощаться, когда ты соберешься. Хорошо? Артем, ну погляди на меня…
Он действительно посмотрел на меня и задумчиво кивнул. Мда, лучше бы я не просила его смотреть мне в глаза. Я вдруг почувствовала всю странную и обидную безысходность этого человека. И самое главное, что я поняла в его глазах, что он очень не хочет уходить. Он очень не хочет прощаться. Он, хоть и говорил что это его война, но, кажется, сам так уже не считал. А может его воспоминания о жене в тот момент мучили?
Два дня подряд мы с ним редко виделись. Я понравилась шеф повару, и он поставил меня разносчицей в зал, не доверяя пока ничего большего. На обеде я, разнося блюда шрамам, по долгу задерживалась у столика Артема, выуживая из него слова словно клещами. А он только улыбался и загадочно смотрел, как я спешу по зову какого-нибудь офицера и выполняю его заказ на добавку, или подавала что-либо из платного ассортимента. Работавшие со мной два солдатика, волей не волей, стали моими знакомыми за эти два дня, и я, весело перебрасываясь с ними словами, вызывала у Артема снисходительную ухмылку. Он уже тогда видел,
Зато я слышала все самые свежие военные новости. Офицеры за столами только их и обсуждали. Но больше всего меня порадовали вести о том, что всем врагам назло Василий вырвался из кольца. Они хотели его резонаторами распылить? Как бы не так. Ночью его головорезы в прямом смысле врукопашную проложили себе путь наружу. Да не в одном, а в нескольких направлениях. Теперь все силы района были направлены на то чтобы уничтожить обезумевшего Василия, что буквально под ноль вырезал встречаемое на пути. Но так как даже не знали, в какой он из прорвавшихся групп приходилось распылять силы. Прочесывания почти ничего не дали. Только нескольких отставших выловили по лесам и повесили в бессильной злобе. Путь разделившегося, и хаотично барражирующего отряда запоздало отмечали на картах, только обнаружив очередных его жертв.
Я украдкой за ужином рассказывала Артему о том, что узнала, и он был мне искренне благодарен за полученные сведения. Настолько благодарен, что в радости своей за успехи Василия, даже незаметно для других взял меня за руку и некоторое время держал. От его сияющих радостью за друга глаз и я заулыбалась.
Нам больше не разрешали нигде с ним видеться кроме столовой. Охрана Артема меня просто на метр к его двери не подпускала, как бы я им глазки не строила. А много ли скажешь в столовой, особенно, когда от входа все время охрана наблюдала, тактично не желавшая портить аппетит Артему стоя у него над душой. Но нам удавалось переброситься парой слов, а иногда даже посидеть вместе за столом, если Артем затягивал ужин, и я уже освобождалась от разносов.
Артем сдержал в тот раз свое обещание. На восьмой день нашего пребывания у шрамов, когда Сергей был все так же слаб и немощен, утром во время завтрака Артем сказал мне, присевшей рядом с ним на минутку:
– Я сейчас ухожу. Серегу уже подготовили к транспортировке. Шрамы хотят нас доставить на приблизительный путь движения отрядов Василия. Чтобы я передал, то сверхвыгодное, по их мнению, предложение Вовки.
– Прямо сейчас?
– расстроилась я.
– Да. После завтрака меня экипируют, вернут форму и оружие. Поеду забирать Сергея. Транспорт для нас уже готов. Тихонько выругавшись, и получив укоризненный взгляд Артема, я сказала:
– Нам же даже попрощаться не дадут.
– Да. Так что сейчас давай прощаться.
– Спокойно и даже не расстроено сказал Артем, и я посмотрела ему в глаза. Эта, скотина, даже не жалела, что расстается со мной. Я-то думала, что он скажет мне, что боится меня оставлять, и я стану его убеждать, что бы он не волновался и только обязательно бы вернулся за мной. Успокоила бы его. А он и так был, как толстокожий слон, спокойный, только разве что, глаза горели огоньком бодрым. Он взял меня за руку и сказал: - Не скучай тут. И береги себя.
Я, чувствуя его сильную и грубоватую от мозолей руку, подумала, откуда у него мозоли-то. Он же ничего не делает руками. Разве я думала тогда, что и от оружия мозоли могут быть. У него были именно такие, как я позже узнала. И я держала свою руку в его ладони и думала, что снова разревусь. Мне так хотелось его поцеловать хотя бы в щеку на прощание. Но не при шрамах же…
Так мы и расстались. Я пошла на кухню в помощь салатнику, где у меня до самого вечера все из рук валилось, и в зал так и не вышла. А он, просто поднялся и, не оборачиваясь, расправив плечи, ушел из столовой. Как оказалось, оставляя меня на очень долгий срок.