Осознание

Еловенко Вадим Сергеевич

Мы были в километрах двадцати от города, когда наперерез колонны выкатили прорвавшиеся вперед танки и как на учениях расстреляли колонну с беженцами. Я убегала, видя, как один только совсем мальчик, из охраны колонны, с автоматом упорно стрелял по бронированным машинам. Понятно, что без толку… но в памяти навсегда осталось как он плача от дыма, гари и бессилия из-за валуна палил, экономя патроны и провоцируя огонь на себя. Попавший очень меткий снаряд уничтожил и парня и валун, а я от очередного взрыва так оглохла и испугалась, что побежала не разбирая дороги. Поведала я, и как уже в нескольких километрах от разгромленной колонны меня схватили дезертиры глядящих. Этот момент я упомянула только вскользь. Я не могла еще и это подробно вспоминать и рассказывать. Но все равно я разревелась подойдя к этой теме. И

долго ревела навзрыд, а Стас только держал меня за плечи и покачивал, словно маленькую успокаивал. Наверное, он так сестру свою спасал от мыслей и горя. Убаюкивал. Я отстранилась от его объятий и закурила прямо в номере. Я слишком много стала курить. И остановиться не было сил. Опять докурив чуть ли не до пальцев, я выкинула окурок в форточку и продолжила рассказ. Я рассказала про партизан, про своих друзей среди них. Про то, как меня там все любили, как мне казалось. Я рассказал про лечение в деревне. Про работу посудомойкой на шрамов. Про мою встречу с Морозовым и последующее возвращение к партизанам. В общем, я не упустила ничего и даже историю, вызвавшую улыбки у нас про поцелуй с капитаном я тоже рассказала. Странно. Я как курить не могла остановиться, так и рассказывать. И еще я подумала, что впервые в жизни вот так кому-то все рассказываю, ничего не скрывая, не приукрашивая. Да еще ведь Стас мне был совершенно незнакомым человеком. А я на него ушат всего этого вылила. Но он все выслушал и сказал мне в конце:

– Да, Саша, не позавидуешь. Но, вот ведь… Я даже не знаю, что сделать, чтобы тебе помочь. Тебе сейчас нужно остановиться. Тебе нужен покой. Хотя бы островок покоя в этом дурдоме.

Я кивала, ему, а сама смотрела за окно, где в свете фонаря над входом ветерок кружил легкий невесомый снег.

Он ушел от меня около пяти утра. Не было ни попыток от него поцеловать меня на прощание или хотя бы снова обнять, как на кровати, когда он меня успокаивал. И когда в обед в ресторане моя соседка спросила, как он в постели я, краснея, призналась, что у нас ничего не было. Он не поверила, но допрашивать не стала. Зато рассказала мне в подробностях, что делала со своим старым приятелем буквально в паре номеров от моего. Я краснела еще сильнее и давилась сосисками, чтобы не захихикать глупо.

Станислав пришел в ресторан вечером. Я уже вся извелась, думая, что он не придет в тот раз. Но он пришел, и сев рядом со мной и моей подругой предложил угостить нас вином. Пиво в ресторане было хорошим, его они сами делали, и мы с ней именно его и предпочитали в тот вечер, но и от привозного южного вина мы не отказались. Как-то бокал за бокалом, бутылка за бутылкой и я так захмелела, что позволила вывести себя танцевать, хотя в трезвом состоянии постеснялась бы. Но мы танцевали с ним, пока не умаялись и не вернулись за столик. Причем пока танцевали моя подруга снова выцепила в толпе у сцены своего приятеля вчерашнего и потащила с нами. Когда расплачивались по счету, этот ее друг медленно, но верно становившийся постоянным, даже поровну денег за счет оставил со Стасом, хотя и пил с нами не долго. Скоро после наших танцев соседка с другом тихо слились в номер, а я, оставшись со Стасиком, слушала уже его истории. Они были немного просты и без особого шарма, как любили рассказывать господа офицеры, но я в своем веселом настроении и с них смеялась. Стас казался мне отчего-то самым милым парнем встреченным мной в жизни.

Наутро я уже смогла рассказать, какой он в постели. Жалко только, что надо было спешить на работу, и со своей подругой я встретилась только, как обычно, поздним вечером в ресторане. Она хвалила меня, что не дала сбежать такому знатному мальчику от себя, но намекала, что останавливаться не стоит на достигнутом. Только в тот вечер я подумала, что она повернутая на сексе. Она всерьез убеждала меня, что в этих вот радостях и есть смысл жизни. Я, конечно, слушала и даже что-то отвечала, но подумала что мне еще очень далеко до такой стадии озабоченности этим вопросом.

В тот вечер ни в ресторане, ни в баре Стас не появился. Он просто завалился после полуночи в мою комнату с настоящим игристым вином и коробкой с пирожными. Я была в веселом смущении, и выставить его за порог не смогла. Язык не повернулся. И в ту ночь уже практически трезвая я смогла оценить счастье вот так усыпать рядом со своим мужчиной. С тем,

кому ты не безразлична. С тем, кто может быть тебя любит. С тем чье тепло тебя успокаивает и дает надежду, что все плохое заканчивается.

Если бы не сон в ту ночь я бы вообще проснулась бы рядом с ним самым счастливым человеком в мире.

Сон пятый:

Я тупо топила всю ночь щенят… больше сказать нечего…

Счастье даже когда оно полное не может быть долгим. Наверное, настоящее счастье длится всего мгновение, а потом идет лишь отголосок его. И когда уходит и этот отголосок чувство тоски от потери становится невыносимым. Словно тебя с небес возвращают на землю. Или даже закапывают под землю. В темноту беспросветную.

Через месяц нашего бурного романа, Стас чуть ли сам не плача объявил, что его направляют дальше на север. Почти в саму Гарь, которая так до конца и не пала. А скоро по темным слухам в нашей мэрии, глядящие должны были вообще ее освободить. Отправка моего друга туда была не просто рабочей поездкой. Это было настоящее испытание. И для меня тоже.

Шрамы упирались в Гари, понимая, что захват окончательный, пусть и новой, столицы глядящих, нанесет существенный вред моральному состоянию противника, но ничего поделать не могли. Партизанская уже, наверное, армия под командование Василия растянула свои действия, на сотни километров не пропуская эшелоны с подкреплением и уничтожая склады и живую силу шрамов.

Не сказать, что партизанам их диверсии сходили с рук. Частями Заборнова, которые все-таки встали на зимние квартиры в нашей волости, была проведена беспрецедентная акция по обоим берегам замерзшей реки. Сотни партизан были уничтожены, а попавший в плен Попов при огромном стечении народа был повешен на главной площади нашего города. Я сама ходила на казнь, как и почти вся мэрия. Я просто боялась, что среди повешенных окажется и кто-то из моих знакомых. Но офицеров захваченных с Поповым, казнили отдельно и непонятно где. Узнать, нет ли среди них Артема, Сергея или других у меня не было возможности. После смерти Попова, Лесной Василий просто в очередной раз, по словам шрамов, обезумил. Буквально на следующий день после казни он, лично, судя по слухам, с небольшим отрядом проник в расположение кадровой армии Заборнова, что стояла в километрах двадцати от города и, заложив, глядя по результатам, резонатор со стратегической ракеты ушел.

Проводящий пополнение до штатного состояния офицерский корпус армии просто перестал существовать. Вместе со штабом, который в полном составе присутствовал там же. Нет, чтобы послушать совета командования и встать в городе, так нет, боялись чего-то… вот и добоялись. Обезглавленные практически дивизии Заборнова теперь представляли невеликую ценность для командования фронта. Всерьез встал вопрос о расформировании и передачи личного состава в другие части и подразделения. Какими правдами и неправдами Заборнову удалось отстоять номера своих дивизий оставалось тайной и после войны.

Даже само движение на север по дорогам и железнодорожным путям стало очень небезопасным. Я чуть не ревела, отпуская Стаса, как мне казалось на верную гибель. Он же хоть и тоже был расстроен до умопомрачения, от поездки отказаться не мог. И в составе колонны бронетехники должен был доставить прибывшую вычислительную технику новым администрациям. Я даже отпросилась у Александры Сергеевны, чтобы проводить его. Она все прекрасно знала о наших отношениях, сама не раз нас вместе в гостинице видела, и на мое удивление эта строгая женщина очень легко разрешила мне взять выходной. Она только сочувственно посмотрела на меня, когда я словно пятилетняя от конфеты обрадовано, благодарила ее.

Но прощание наше получилось скомканным и бестолковым. Я сидела в его кабинете, а он вместе со своим товарищем готовил к погрузке программное обеспечение и какую-то технику. Проверял и перепроверял, все ли подготовил, и только за три часа до отправки наконец-то освободился.

Я как последняя дура потащила его в гостиницу и там вместо нормального прощания мы просто занимались любовью. В голове всякая ерунда, и мысли о расставании, а мы этим занялись… Ни удовольствия особого ни возможности выговорится сказать что-то важное. Так все бестолково получилось.