Осознание
Шрифт:
– Ты наговариваешь… - сказал я убежденно. Тут уже засмеялась Наталья.
– Ты слишком долго в подвале своем просидел и ничего не знаешь. Они всякое творили. Я помотал головой и сказал пьяным голосом:
– Вам просто хочется уехать… вам кажется, что где-то будет лучше… вот вы и слушаете всякие слухи, чтобы убедить себя самих, что тут делать нечего. А я не слушаю… Я работаю. Вот уже помощник мастера. Если все будет хорошо, то может и мастером, когда-нибудь стану.
– Флаг тебе в руки.
– сказала Наталья и добавила: - Только мы не выдумываем. Среди глядящих такие уроды есть, которые до власти дорвались, что…
–
– перебил я, чувствуя, как мне хорошо возле огня, вкусно поев и прилично выпив.
– Но это не значит, что мы обязаны с ними жить.
– сказала она, подсаживаясь к огню. Мы просто хотим жить отдельно. Отпустите нас. Дайте дорогу через кордоны на юг. Зачем они нас держат? Мы им бесполезны. Работники из нас никудышные. Паспорта все в отметках о задержании. Их система нас не примет, чтобы дать нормально жить. Ну, так если мы друг другу не подходим, в чем дело? Зачем они нас вернули?
Я фамильярно положил ей руку на плечо, и конечно она немедленно ее нервно сбросила.
– Ну, а представь в те времена… - сказал я, не обращая внимание на ее неприятие моих искренних дружеских жестов.
– Ну не уживаешься ты в этой стране… Ты что могла спокойно из нее уехать?
– Конечно!
– сказал она.
– Да брось.
– отмахнулся я.
– Куда? С отметками об уголовном прошлом тебя бы ни одна страна на ПМЖ не пустила бы. Даже гостевую визу не уверен, чтобы выдали.
– При чем тут это-то?
– не поняла Наталья.
– Я же не в другую страну собираюсь, а в своей добраться никуда не могу.
Отломив хлеба и мокнув его в селедочный сок, я положил его в рот и, жуя, сказал:
– А ты пробовала пойти к глядящим и сказать, что не хочу я с вами жить?
– А мы что, по-твоему, делали, когда бежать пытались? Когда нас поймали мы все рассказали. Но ведь не отпустили!
– Это когда вас уже поймали. А вы до этого пробовали уехать официально? Олег, ухмыляясь, сказал:
– Чушь не говори.
– Почему чушь?
– возмутился я.
– Вы же не пробовали.
– Да не к кому подходить. Нет такой инстанции в их службе, куда можно было бы с таким придти. Я помолчал и сказал:
– Ребят… ну не знаю… но вас ведь опять поймают… опять вернут… наверняка работы каторжные в этот раз назначат. И не на пару тройку недель, а, блин, пока не загнетесь.
– Ты еще расплачься о нашей судьбе.
– зло осадила меня Наталья. Я посмотрел ей в лицо и сказал:
– Злая ты Наташка. Я, правда, о вас волнуюсь. Вы оба какие-то озлобленные. Сегодня-то еще нормально. А раньше вы вообще странные были.
– Потому что мы не можем тут, как ты слюни распускать и говорить «ах как мы хорошо живем. Что могло быть еще хуже…» Знаем, что могло быть значительно хуже. Но и этот вариант нас не устраивает. Мы просто хотим жить сами по себе. Без чьего-либо контроля. Нет, мы не анархисты. Мы не коммунисты. Мы никто. И хотим жить в нигде… для глядящих. Чтобы и запаха этой своры охранников концлагерей рядом не было.
До девяти я проводил их в свой бывший дом, а сам, пользуясь постоянным теперь ночным пропуском, без происшествий добрался в общагу. Посидели с соседом, сыграли в шахматы. Он меня естественно обыграл в который раз. Пили чай, я ему рассказывал про своих друзей. Про их прошлое. Про их побеги. Про их мысли и надежды.
В понедельник, с утра проверив приход сотрудников,
Я пытался узнать у мастера, а что там меня ждет, а он только отмахнулся и сказал, чтобы я спешил.
Я умылся после возни с грязными кожухами двигателей и пошел в управление. Пятнадцатый кабинет на первом этаже я быстро нашел и, постучавшись, приоткрыл дверь. За дверью оказалась небольшая комната с двумя рабочими местами. За одним сидела милая девушка, только с очень уж жестко поджатыми губами и что-то писала от руки. А вот за вторым сидел дородный дядька лет сорока. Толстый, как двигатель от пожарного насоса. Его маленькие, но умные глаза быстро осмотрели меня и, встав, он предложил мне сесть перед ним. Меньше всего я думал, что разговор зайдет об Олеге. Мне напомнили, как я пытался его устроить работать на завод и я, краснея, сказал, что понял, какую глупость тогда предложил. Это мужчину мало интересовало. Он меня спрашивал о нем самом. Просил меня рассказать все, что я о нем знаю. Я рассказал. Я наделся, что вопрос-то как раз идет о трудоустройстве Олега к нам. Мол, подумали, подумали и передумали. Пусть приходит. Я даже стал давить на жалость, говоря, что ему с его штампиками в паспорте никогда нормальной работы не найти, если не дать ему шанса.
– А правда, что он хочет в очередной раз совершить побег из города?
– спросил он, рассматривая какие-то бумаги у себя на столе. Я ответил честно:
– У него ситуация идиотская. Он молодой парень, которому нормальная работа не светит. А он сильный, умный… и нет ему применения. Конечно, в такой ситуации задумаешься, чтобы найти место, где он будет нужен.
– И он хочет бежать?
– Сначала да, хотел бежать. А может и сейчас хочет. Но я ему посоветовал поговорить с глядящими и объяснить свою ситуацию. Что раз ему тут не могут дать нормальную работу, то почему бы его не отпустить на все четыре стороны? Он смотрел на меня и, наконец, удивил меня вопросом:
– Артем, ты же не идиот. И, наверное, меня за идиота не считаешь? Ну, кто его отпустит? Пока он внутри города, мы можем его контролировать. А представь, сколько бед такой неспокойный парень может принести невинным жителям за огражденными территориями.
– Вы сказали «Мы контролировать»?
– спросил я.
– Так вы тоже глядящий? Так может ему с вами поговорить. Вы увидите, что он не буйный не беспокойный. А нормальный. Может, вы даже ему поможете с работой. Но ведь это не хорошо, когда здоровые молодые парни и девушки пропадают.
Он усмотрел на меня и сказал, что подумает над этим. И велел мне идти в двадцатый кабинет. Там сесть и спокойно написать все, что я знаю об Олеге и Наталье.
– А зачем?
– спросил я, уже выходя. Спокойно он ответил:
– Ну, я должен же знать о нем, если захочу ему помочь. Как напишешь, придешь, отдашь Леночке. Она мне передаст. Все понял? Я кивнул и вышел.
В двадцатом кабинете я увидел только несколько столов с чистой бумагой и ручками. Удивившись, я сел за ближний к двери и стал писать. Несколько раз кто-то заглядывал в кабинет, но я не обращал внимания. Все писал и писал. Все хорошее, что о них знал и в какой отвратительной ситуации они оказались.