Особый случай
Шрифт:
Павлов: Это особый случай! Самолет идет на снижение, мощности не хватает…
Главный: Я понимаю, понимаю. Если бы этот случай был не особым… И все же без решающего эксперимента…
Павлов: Ясно! Товарищ шеф-пилот, сколько вам потребуется времени на испытательный полет?
Летчик: Но я же дома, а не на аэродроме! И экипаж…
Павлов: Ясно. Что должен делать экипаж? Летчик: Повторить ситуацию аварийного самолета…
Главный:
Павлов: Ясно. Нужна машина. Не обязательно модели «Б»?
Главный: Конечно, нет. Где вы ее найдете? Во всем Аэрофлоте их осталось, наверное, пять – шесть…
Павлов: Секунду! – Переключается на канал свердловского диспетчера: – Выяснили?
Диспетчер: Да. В АТБ утверждают, что на этой машине электросхема осталась без изменений.
Павлов: Зафиксируйте ответ в журнале, – в микрофон селектора, главному конструктору; – Схема на аварийном не менялась. Можно запускать?
Главный: Дорогой мой, вы хотите повесить на мою шею сто душ? Я не могу дать рекомендаций без эксперимента.
Павлов: Хорошо. Не обрывайте связь. – Берет трубку телефона министра: – Товарищ министр! Требуется испытательный полет – опробовать в воздухе запуск двигателя, залитого противопожарной жидкостью. Разрешите взять рейсовый самолёт?..
23 часа 26 мин.
Кухня самолета № 75410
Узнав от Невьянцева, что они идут на двух двигателях, Людмила оцепенела. Она догадывалась: летчики от нее что-то скрывают, сказали полуправду, на самом деле положение гораздо хуже. Но что они могли от нее скрывать?
Самое страшное в воздухе – пожар. На собраниях проводников нередко говорят о всяких ЧП – по долгу службы, а еще больше пересказывают где-то и от кого-то услышанное.
Людмила понимала: надо выйти в салон и незаметно, как это сделал Невьянцев, выглянуть в иллюминатор. И все станет ясно: если Невьянцева интересовали моторы, то они горят. «Но… – Людмила достала из кармашка жакета зеркальце, – не выходить же с такой перепуганной рожей в салон».
Она гордилась своей стойкостью к морской болезни, она и в самом деле, на удивление даже летчикам, сносно переносила самые жестокие болтанки. А теперь, вцепившись в край буфета, чувствовала, как к горлу с каждым толчком пола, неудержимо уходящего из-под ног, подкатывает противная, удушливая тошнота.
– Татьяна! – крикнула она, не в силах оторваться от буфета: уходит, уходит из-под ног дюралевый пол…
Она не успела вытащить из ящика гигиенический пакет, и Татьяна, изумлена взглянув на своего бригадира, бросилась к аптечке, схватила флакончик с нашатырным спиртом, вату…
– Уйди! –
Таня все с там же изумлением во взгляде и нашатырным тампоном в руке вышла в первый салон. Зеленая кнопка горела над первым рядом.
– Я слушаю, – подошла Таня. – Вы вызывали?
– Да, да! – быстро повернулся к ней тот самый «заяц». «И костюм-то у него заячьего цвета, – усмехнулась Таня, – серый». – Это я вызывал. Понимаешь, миленькая, – поднялся он, – горло пересохло, а в Аэрофлоте, я слышал, даже «зайцам» воду дают. Верно?
– Верно, – рассмеялась Таня.
– А это что? – увидел Петр Панфилович в руках у бортпроводницы вату. – Фу! – вдруг услышал он резкий запах аммиака. – Так вы, милая, решили, что мне дурно? Ха, это мне дурно, вы обратили внимание? – повернулся он к своим соседям. – Нет, я подозреваю, что эту ватку она несла тебе, Ниночка…
– Инна, боже мой! – с нотками раздражения поправила его девушка. – Вы меня так переименуете, что придется менять метрику…
– Ну, – с сомнением сказал Петр Панфилович. – Тебя переименуешь, пожалуй. Таких, как ты, в нашей системе снабжения к орденам представляют.
– За что? – спросила Инна.
– За умение огрызаться, разумеется, – не очень вежливо объяснил Петр Панфилович.
– Хам, – сказала она и отвернулась.
– Вот, – разозлился вдруг Петр Панфилович. – Не успел слова сказать, а тебе уже ярлык. Хам! Да если я «заяц», то по несчастному случаю. И вообще, – выбрался он в проход, – я обращаюсь в официальном порядке, – он взял Таню под руку – пре доставить мне в самолете другое место. Убежища прошу. От этой особы…
– Если хотите, – сказала Таня, сдерживая улыбку, – я провожу вас на диван. Там, в хвосте, у нас…
– В хвосте? – переспросил Петр Панфилович. – Покорнейше благодарю. Я никогда не был в хвосте, по этому и живу всегда с премиями. И вообще – я сам найду место, – решительно отодвинул он бортпроводницу с дороги.
Но тут на его пути встал майор. Он уже успел разобраться в своей ошибке, выглянув в иллюминатов еще раз: горел не четвертый, а третий двигатель, от него и шел тогда дым, но сейчас пожар летчики потушили, а двигатель, естественно зафлюгировали. Значит и на левой плоскости та же картина – зачем все это видеть пассажирам? Сидеть надо на местах и ждать посадки.
– Постой, товарищ. Я кое-что в авиации понимаю и знаю, что ходить по самолету в полете запрещено.
– Как так? – удивился Петр Панфилович. – А если я, к примеру, в туалет?
– Пожалуйста, – указал майор на дверь за его спиной. – Вы у него и стоите.
– А я хочу посидеть на диване! – повысил голос Петр Панфилович, – Мне, может, здесь душно.
– Вот ваш диван, – подтолкнул майор Петра Панфиловича к его же креслу.
– Но зачем так, – мягко остановила майора Таня. – Если товарищ хочет на диван, я его провожу.