Особый случай

Яровой Юрий Евгеньевич

А Павлов ждал: «московские» часы показывали – 00.31, 00.32, 00.33… «Чего они тянут? Что там у них происходит?» Как он жалел, что не успел отдать команду связистам подключить один из каналов связи с портом Домодедово к пульту диспетчера, в зоне которого проходят испытания.

00 час. 37 мин.

Пилотская самолета № 75410

Табло «Обледенение!» вспыхнуло почти сразу же, как только самолет вошел в облака.

– Механик, девяносто восемь! [23]

23

Максимальный

угол поворота топливных рычагов [УПРТ, они же РУД] (взлетный режим).

Двигатели почти не изменили тона – что для них каких-то пять – шесть градусов! Но все же скорость самолета чуть-чуть поднялась, и это «чуть-чуть» Селезнев, осторожно задирая нос машины штурвалом, использовал для подъема. Одновременно Никита включил антиобледенители на хвостовом оперении.

Никита все эти два с половиной часа, с того мгновения, когда у себя на щите второго пилота увидел красное табло «Пожар!», жил в постоянном напряженном ожидании. Он даже сам не мог понять, чего ждет – новых неприятностей или приказа на посадку, отказа еще одного двигателя или какого-нибудь чуда, которое придумают там, в Москве, беспрерывно поддерживающей с ним двойную связь – напрямую, через коротковолновую радиостанцию, и вкруговую – через очередного диспетчера. Но это ожидание, державшее его в страшном напряжении, до судорог в икрах и предплечьях, не было проявлением страха. Никита в своей жизни настоящий страх испытал лишь однажды, в детстве, когда сорвался с крыши и повис над желобом. Но именно потому, что в том, совершенно отчаянном положении он все же сумел не переломать костей, а отделался лишь купанием в тухлой бочке, он раз и навсегда усвоил, впитал, что называется, в кровь истину: безвыходных положений в жизни нет.

И еще одно открытие принесла ему бочка с тухлой водой: самое сильное, самое острое чувство человек испытывает в воздухе.

Не успели зажить руки, порезанные о край желоба, как он снова был на крыше, на этот раз – сарая, откуда – без раздумий и колебаний – прыгнул в куст крыжовника. Оцарапался и ободрался жутко, да еще за крыжовник от отца попало, однако не проронил ни слезинки. С тех пор и пошло: на лыжах – с трамплина, в воду – с моста, и в авиацию он попал так же логично, как становится художником человек, обнаруживший в себе талант к рисованию уже в раннем детстве…

– Табло! – подсказал Дима, но Никита уже и сам увидел: вспыхнуло табло «Обледенение винтов».

– Пошло! Теперь только держись, – пробормотал он, включая нужный тумблер на щите противообледенителей.

– Не включай, – сказал Невьянцев. – Тока нет.

– Как нет? – услышал командир. – Ты чего, Невьяныч, с похмелья?

– Резервный генератор у нас на четвертом, – сказал радист. – Если я его переключу на обогрев коков, [24] то не будет связи и радиолокатора.

24

Сферические колпаки-обтекатели на винтах двигателей.

Теперь только командир сообразил, о чем предупреждал Невьянцев, дважды напомнив про шесть генераторов, вышедших

из строя вместе с двигателями.

Мощность генераторов современного реактивного лайнера вполне достаточна для того, чтобы осветить хороший жилой поселок.

Конечно, все сто сорок киловатт на самолете не нужны никогда, и часть генераторов всегда находится в резерве, на крайний случай… Именно поэтому на щитке «Противообледенители» пилота предупреждает надпись: «Внимание! Перед включением обогрева включи все генераторы». В том числе и резервный…

Но беда была в том, что оставшийся резервный переменного тока на этой модели «Б» мог питать или радиооборудование самолета, или обогревать винты и коки, и стекла кабины. Без связи и локатора как без глаз и ушей, однако, если винты покроются льдом…

– Димка! Двигатели на максимум! Надо выбраться из этой каши наверх!

– Давно уж на пределе, командир, – ответил Дима.

Селезнев скосил глаза вправо, на табло обледенения. «Горят, язви тебя в душу!» – выругался он мыс ленно и крикнул Невьянцеву:

– Выключай связь – надо греть винты!

– Связь я перевожу на питание от умформеров – у нас на дежурном приеме Москва. А вот локатор и радиокомпаса…

– Осипыч, обойдешься пока без компасов? – перебил его командир.

– Недолго?

– А пока не оттают винты!

– Раз другого выхода нет…

Теперь они летели почти вслепую – без локатора и компасов, и единственной «путеводной нитью» оставалась радиостанция, связывавшая их с диспетчером.

– Тобольск, – нажал на кнопку передатчика Геннадий Осипович. – 75410, идем без локатора и компасов. Давайте место через каждые пять минут.

Тобольский диспетчер замешкался – наверное, не поверил. Но переспрашивать не стал: когда самолет терпит бедствие – отказать может что угодно.

– 75410, вас понял. Веду только вас – больше у меня машин нет.

Невьянцев протянул листок из блокнота, Селезнев прочел и швырнул на пол:

– Осипыч! Тюмень закрылась.

– Но они же нас ждут!

– Приказали – вот и ждут. А что делать? Сажать-то все равно надо. Вопрос – где? Невьяныч! Как остальные «метео»?

– Прилично только в Челябинске и Перми.

– Понятно… Что у нас с керосином?

– До Челябинска не дотянем, – ответил Витковский.

– Так, А до Свердловска?

– Доберемся. Остаток – две тонны.

– Невырабатываемый запас. Веселая посадка! Сейчас нас Осипыч, повернут на Тюмень – так? Садимся в Тюмени? Или дотянем до дому? Дома, говорят, и стены помогают… Что молчишь, Осипыч?

– Тебе ведь сажать машину.

– А тебе – точно вывести. Как будем садиться, механик?

– Аварийный выпуск шасси и аварийные тормоза, – быстро ответил Дима.

– К тому же добавь – без поворота передней ноги. Чуешь, Осипыч, чем пахнет? Ты должен вывести маши ну на полосу с точностью до градуса. Сядем под углом – пискнуть не успеешь. А уйти на второй заход, если промажем, – на двух не поднимемся. Улавливаешь?

– Я давно все уловил, – сказал штурман. – Дома местность знакомая.

– Не забывайте, – добавил Никита, – в Тюмени полоса на полкилометра короче!

– В Тюмени на полосе гололед, – напомнил Невьянцев.

– Ясно, – подвел итоги командир. – Все, я вижу, против Тюмени, А отдаете себе отчет, что до Свердловска плюхать на сорок минут дольше?