Особняк
Шрифт:
В дверь позвонили. Кого там еще нанесло, привычно-недовольно подумал он, но тут же вспомнил о совещании и последних событиях. Вдруг я уже нужен?
Леху сдуло с кровати в лучших армейских традициях, и он оказался у входной двери раньше, чем Софочка, чья комната была ближе.
– Ты?..
– уставился он на Земфиру.
– Я.
– Послали?
– Кто?
– Начальник штаба.
Разговор получался какой-то идиотский.
– Никто меня не посылал. Я сама. Спасибо хотела сказать.
– Пустое, - отмахнулся Загубленный. Однако кому не понравится чужое спасибо, и он пропустил гостью в квартиру.
– Если насчет выпить, то я
– Нет. Я подумала, у меня все равно никаких архивов нет, может, помогу кому...
По ушам резануло неприятное слово "архив". Но приказы по команде выполнять все равно нужно. Ладно, хочет в пыли рыться - пусть роется.
– Давай. У меня целый чемодан всяких бумажек. А Земфире просто очень захотелось отблагодарить хоть чем-то этого непутевого, может, и загубленного, а скорее всего, заблудшего человека. И еще ей хотелось узнать, каким он был в той, другой жизни. До водки и автосервиса.
Леха извлек из-под материной кровати балетку и только прицелился плюхнуть ее на стол, как Земфира вцепилась в запястье.
– Ты че?.. Не понял юмора, - удивился автослесарь.
– Тут пуд пыли. Мы задохнемся. Где у тебя тряпки?
Леха кивнул на рубашку, висящую на спинке стула.
– Да нет же. Тряпки у тебя есть?
– Все равно стирать.
Но она отправилась-таки на кухню, а Леха остался стоять как дурак с балеткой на вытянутых руках. Наконец пыль вытерта. Балетку водрузили на стол. Казалось бы, сиди работай, так нет, заметила бутылку с остатками "Столичной", усмехнулась. Как эта усмешка полоснет Леху по самому!
– Это я у Софки взял компрессные в последний раз. Ну... чтобы совещание обмыть, и абзац.
– Я этой Софке последние ее жидкие волосенки повыдергаю. Вот Моль-то...
Софа с другой стороны двери дернулась, словно дореволюционный лихач перетянул, и поспешила в свою комнату. Подошла к трюмо и взглянула на себя в зеркало. Последние... Ну не очень густые, но ведь не последние же. Вера Дмитриевна шиньонами прикрывается, а ей не нужно...
Вообще-то Софочка не практиковала методы папарацци. Это ее соседки настроили: пригляди, не дай бог, сорвется, тогда ни замков, ни сигнализации. То, что она услышала из телефонных переговоров, и обрадовало и расстроило Софочку. Надо же, пьянь, а как для общества старается. Даже полдома в деревне отдает. Так нельзя. Она сегодня же расскажет все Краузе. Совсем не обязательно отказываться от последнего. Не все в строении .No 2 безденежны. Например, Ватсоны. Галина Анатольевна могла бы подождать с гардеробом для Севки. Да мало ли у кого что в чулках понапихано. Но эта... эта... Напрасно Леша, добрая душа, ее защищает. Хотя все мужики одинаковы. Но надо признаться самой себе - красива паразитка.
Между тем Загубленный лежал на маминой кровати и, рассматривая потолок, предавался мыслям о ремонте. Земфира шуршала бумагами за столом. Порядка в них никакого не было. Видимо, никто из держателей семейного архива не заботился об удобстве для будущего поколения, пожелавшего узнать родословную. Совсем старые и порыжевшие фотографии перемежались с более поздними, и все это, как хороший винегрет, пересыпалось какими-то листками, старыми квитанциями, билетами на разные виды транспорта - от речного трамвайчика до поезда дальнего следования...
Работу Земфира начала с того, что разложила фотографии по цвету. То есть все они были черно-белые, за исключением нескольких цветных, но каждый дурак знает, что от времени фотобумага желтеет, изображение выцветает и так далее.
Леха давно уже обдумал все варианты ремонта, а она все не отрывалась от своего занятия. Настырная девка. Он бы так не смог. Неужели ей так интересно, подумал Леха. Сам он никогда и никому о своей личной жизни не рассказывал и не интересовался личной жизнью других. Мужики обычно обмениваются рассказами о семейных неурядицах или праздниках, о тещах и любовницах, о лихих своих детях. Он же сидит всегда молча. Откровенно говоря, ему никогда не было до этого дела. Захочет человек поделиться - он выслушает. Нет - еще лучше. И к тому, что Земфира сейчас, в сущности, копается в его прошлой жизни, Леха отнесся спокойно. Беспокоило только одно: неужели интересно? Сам он и свою жизнь и жизнь ближайших родственников считал совершенно нормальной, обычной жизнью, интересной только в тот момент, когда происходят события, но никак не потом.
Земфира вдруг хихикнула. Леха встал, подошел сзади и заглянул через плечо на фотографию. Фото как фото. Да, это он. В бескозырке и матросском костюмчике. Он помнил этот костюмчик. Такого ни у кого не было. Мать сшила его сама. Это был ее первый опыт кройки и шитья. Кажется, консультировалась у Галины Анатольевны. Они тогда дружили. Но Галина тогда уже закончила техникум легкой промышленности и пошла в ателье. Правда, пока еще простой швеей... Костюмчик получился немного кособокий. Его улучшали и переделывали чуть ли не каждую неделю. Мать все никак не могла понять, что не так. А Лешка тогда просто рос. И не год от года, а как гриб в хорошую погоду. И как-то непропорционально. То руки внезапно вытянутся, то ноги.
– Ну и что тут смешного?
– спросил он, стараясь придать своему голосу как можно больше безразличия, хотя с удивлением заметил, что воспоминания о матросском костюмчике и больно и сладко дернули за какую-то, неизвестную ему доселе струнку.
– Чего ты такой серьезный?
– Примерками замучили, пока наладили мне этот костюмчик...
И вдруг ни с того ни с сего взял да и выложил Земфире, как мать с Галиной Анатольевной крутили его, словно манекен, перед каждым праздником: на Новый год и Первое мая, в годовщину революции, перед днем рождения и Днем учителя...
Леха никогда не был хорошим рассказчиком, а тут даже понять не мог, откуда берутся слова. Простые, но именно те, которые хочется сказать, и не надо задумываться, вставлять привычные матерки. Как-то само собой получилось, что они перебрались на диван. Земфира первая. Он потом.
Земфира сидела на диване, поджав под себя ноги, и ей представлялся совсем другой Леха. Временами она задумывалась о своем, о матери и отце, о братьях и сестрах, о Казани. Тогда она теряла нить повествования, но что-то внутри и независимо от нее самой - видимо, боязнь спугнуть Леху, - заставляло вздрогнуть и вернуться к реальности: к полупустой комнате, где Леха накурил, хоть топор вешай, к мужчине с вечно спутанной копной волос и тяжелыми мешками под глазами, к столу с разложенной на газете чужой судьбой. И вдруг ей стало так жалко себя, хоть вой.