Осколок солнца
Шрифт:
На другой день Нюра принесла аккумуляторы в лабораторию и, задержавшись у стола Лиды, что-то хотела ей сказать. В эту минуту приоткрылась дверь.
– Зайдите ко мне, Лидия Николаевна, - проговорил Курбатов и скрылся.
Кучинский хотел было подмигнуть Нюре - как, мол, поживает ваше сердечко, но, покосившись на Бабкина, который рассеянно постукивал кулаком по столу, воздержался.
Разложив на столе фотографии, Павел Иванович спросил Лиду:
– Нравится?
Это были снимки чертежей проектируемой лаборатории возле деревни Высоково. Фасад главного здания, аккумуляторной
– Проект утвержден окончательно. Самыми высшими инстанциями, - радостно говорил Павел Иванович, любуясь фотографиями.
– Через месяц начнется строительство. Обещают быстро закончить. Думаю, что весной переедем. А это, показал он на снимок, - жилой дом для сотрудников. Можете выбирать квартиру. Хотите на втором этаже? Сколько вам нужно комнат? Две? Три?
Лида попробовала отшутиться.
– Мало, Павел Иванович. Давайте четыре.
– На двоих? Многовато.
– Почему на двоих?
– Сами же говорили, что у вас, кроме матери, родственников нет.
– Нет, так будут. До весны всякое может случиться.
Курбатов бросил на стол фотографию и внимательно посмотрел на Лиду, стараясь понять, шутит она или за этим кроется что-либо серьезное.
– Пугаете, Лидия Николаевна.
– Чем?
– Она сделала удивленное лицо.
Разговор принимал неожиданный оборот. Не время и не место обсуждать сейчас личные отношения. Курбатов это понял и ответил:
– Еще бы не испугаться! Штаты утверждены. Куда мне девать вашего будущего родственника? Он же не захочет сидеть без дела. Кстати, кто он по профессии?
– Мы учились в одном институте.
Лида не солгала - человек, о котором она думала, вместе с ней закончил институт. Но говорить о друге как о возможном родственнике более чем преждевременно.
Что же побудило Лиду покривить душой? Зачем она сказала о том, чего не было? Ведь только сейчас она придумала несуществующую любовь и ее возможное завершение, которого ей не хотелось. В эту минуту она точно знала - никогда ее друг не приедет в Высоково. Делать ему там нечего.
Своим признанием Лида могла бы оттолкнуть Курбатова - что ж, значит не судьба, опоздал, - но грош цена такому чувству. Первое препятствие на пути, человек немного похнычет и пойдет искать новую дорогу. Не такая любовь нужна была Лиде, ради такой не забудешь Нюриных слез. А кроме того, сердце подсказывало, что нужно посторониться при встрече с настоящей любовью. У Нюры она настоящая, в этом Лида не сомневалась.
– Вы кого-нибудь из сотрудников возьмете отсюда?
– спросила она у Курбатова.
– Да. Мне нужны люди, знакомые с ярцевскими аккумуляторами. Мингалева подошла бы. Очень аккуратный работник. Знаю, как она вам помогала. Но поступок ее настораживает. До сих пор не разберусь - ради какой корысти она пошла на это? Вдруг опять такую штуку выкинет.
– Никогда, Павел Иванович. Я за нее ручаюсь.
– Чем она вам полюбилась?
– Неужели мужчины не замечают истинной красоты?
Курбатов иронически прищурился:
– Так обычно говорят о женщине, когда о ней нечего
Лида досадливо передернула плечами.
– Слепой вы человек. Ничего не видите.
– Как же так? Вижу ваше благотворное влияние. По крайней мере она сейчас на человека похожа, а не на куклу.
– Разве так можно говорить о девушке?
– Простите, но ведь это правда. Я запретил сотрудницам появляться на работе без халата, а на косметику и прически моя власть не распространяется. Хорошо, что вы вмешались.
– Не только я. Но дело не в этом. Нюра начала учиться. Осенью она поступит в заочный институт...
– Значит, берем Мингалеву в новую лабораторию?
– Обязательно, Павел Иванович. Это моя единственная просьба.
Выходя из кабинета Курбатова, Лида вдруг почувствовала, будто потеряла что-то, а впереди еще много-много тревог за Нюру, за себя, но этого никому не расскажешь.
Самолет доставил несколько рулонов фотоэнергетической ткани. После первых лабораторных испытаний Курбатов вдруг умчался в мастерскую и вот уже несколько дней пропадал там до ночи. Лида была уверена, что Курбатов занят опытным образцом палатки, о которой он однажды рассказывал, но когда спросила об этом Павла Ивановича, тот улыбнулся загадочно.
– Сняли с меня эту работу. Чибисов согласился. Но знал бы он, какой я химерой занимаюсь!
Лида сочувственно вздохнула.
– Вы неисправимы, Павел Иванович. За все беретесь, хотите все прощупать собственными руками. Вы странный золотоискатель. Разворочали всю землю, открыли множество жил и побежали новые искать. А ведь найденное вами еще надо выбирать по зернышку, по крупинке. Вы этого не умеете, оно скользит, течет между пальцами. Ведь оно ваше. Зажмите его в кулак. Иначе это сделают другие. Знаете ли вы, что на основе ваших работ по фотоэнергетике люди уже защитили семнадцать диссертаций, в том числе четыре докторских?
– Вот и хорошо. Значит, дело не погибнет. Работы опубликованы, найдутся десятки последователей...
– Но мне за вас обидно.
– Лида заговорила зло и резко.
– В большинстве диссертаций даже имени вашего не упоминается. Хотя на минуту допустите такую страшную возможность, что мы здесь не нашли бы, отчего слепнут ячейки. Проходит год, и товарищ Курбатов узнает, что некий упорный химик чуточку изменил рецептуру слоя, слепота прекратилась и фотоэнергетические плиты стали уже не курбатовскими, а того, кто оказался наиболее терпеливым и практичным.
– Такие люди вам больше нравятся?
– Нет, конечно. Но ведь есть же благоразумие...
– Багрецов заставил меня полюбить Маяковского. Помните у него: "Надеюсь, верую, вовеки не придет ко мне позорное благоразумие". Ни за что не придет...
Разговор этот происходил у ворот гаража, откуда со вчерашнего дня были убраны машины, и куда Курбатов перевел слесарей из подсобной мастерской. Работал он с ними вместе и на равных правах, причем это отнюдь не было показным демократизмом начальника, а вынужденной необходимостью. Мастеров мало, дело для них незнакомое, а самое главное, никаких чертежей не было. Пришлось все делать по эскизам, следуя личному примеру конструктора и его объяснениям.