Осколок солнца
Шрифт:
– Значит, не решаетесь?
– Жора сладко вздохнул.
– Жалко мне вас, Нюрочка. Если до вечера не пошлете ему письма, придется помочь. Заявлюсь к нему и скажу: "Павел Иванович, дорогой, не велите казнить, велите слово вымолвить. Есть на свете красавица писаная, льет она слезы горючие..."
Зачем он издевается? От обиды у Нюры стали мокрыми ресницы. Сунулась в карман за платком, надкушенный бутерброд упал на песчаную дорожку. Нюра перепрыгнула через узкую клумбу и скрылась
Жора с усмешкой поднял бутерброд.
– Закон Джером-Джерома: обязательно падает маслом вниз.
– А другие законы ты знаешь?
– услышал он знакомый голос.
Бабкин, словно он из-под земли вырос, стоял перед ним, засунув руки в карманы. Поза была воинственная.
– Не знаю, какие законы тебя интересуют, - процедил Жора, поглядывая на него сверху вниз, - но ни в одном из них, старик, не сказано, что нельзя пошутить с девочкой.
– Но есть и другие законы, неписаные.
– Например?
– Законы дружбы, товарищества. Короче говоря, прекрати издеваться над девчонкой.
Кучинский презрительно повел плечами, зевнул и, рассматривая свои отполированные ногти, небрежно заметил:
– Вам, товарищ Бабкин, интеллект не позволяет оценивать мои поступки. Пишите заявление, куда вам заблагорассудится, но не забудьте приложить письменные доказательства.
– Мозгляк!
– Тимофей сдвинул на затылок кепку.
– Если ты еще хоть раз подойдешь к Нюре ближе, чем на три метра, и скажешь ей хоть слово, то пеняй на себя.
– Павлу Ивановичу пожалуешься?
Жора понимал, что никто не будет жаловаться Курбатову, - ведь он не должен знать о несчастной Нюркиной любви.
Бабкин в самом деле растерялся и не нашелся с ответом. А Жора, злорадно посмеиваясь и прищелкивая пальцами, допытывался:
– Так что же мне за это будет? Милиционера, старик, позовешь? Свисток. Протокол - и пожалуйте бриться.
– Можешь смеяться сколько угодно, но попробуй ее обидеть! Тогда узнаешь!
– Что узнаю?
Жорка вплотную придвинулся к Бабкину и увидел у себя под носом внушительный кулак.
– Вот что!
– ответил Тимофей, затем пояснил свой недвусмысленный жест: Нас с Димкой двое. Вытащим тебя за ограду и дадим жизни.
– Пять лет за хулиганство.
– Ничего, умные люди разберутся. А ты как же думал? Человек идет ночью по улице, видит - негодяй обижает женщину. Что же он, побежит писать заявление на обидчика? Даст в морду - и все.
– А тот ему сдачи.
– Жора внушительно покачал кулаками.
– Бывает, конечно, - согласился Бабкин.
– За справедливость можно и пострадать. Иначе негодяев много разведется.
– Но, но, полегче на поворотах! Какие такие негодяи?
– Обыкновенные.
Жора опустил кулаки и смерил Бабкина презрительным взглядом.
– Тоже мне молодец! Посмотрел бы в зеркало.
– Спасибо. У меня на лбу никаких отметин нет, а у тебя уже есть и еще будут в разных местах. Если, конечно, не послушаешься благоразумного совета. Кстати, не забывай, нас двое.
С этими словами Бабкин повернулся и пошел вразвалочку, не спеша.
Жорка сверлил Бабкина ненавидящим взглядом и видел спокойную, безмятежную спину. Белая гимнастерка плыла, надуваясь, как парус.
Это спокойствие удручало Кучинского. Под белым полотном гимнастерки угадывались крепкие мускулы, плечи были широкие, кулаки, наверное, тяжелые. Если же добавить к нему еще и Димку, парня вполне приличного роста, то, может быть, действительно прислушаться к голосу благоразумия? Считать синяки из-за плаксивой девчонки, которая тебя вовсе и не интересует, по меньше мере глупо.
Глава 16
ЗОЛОТОЙ ЦВЕТОК
За синеющими барханами светился красный купол солнца. Он спускался все ниже и ниже, пока не стал похож на огромную раскаленную заклепку. Но вот и заклепка скрылась в песке. Наступил вечер. Багрецов выключил приборы, сел на подоконник и, глядя на последние отблески заката, стал ждать, когда освободится Лида. Она что-то писала в дневнике. Потом отложила перо, спрятала тетрадь в ящик и спросила Вадима:
– Вы остаетесь?
Вадим соскочил с подоконника, резко шагнул к ней.
– Это не жизнь, а черт знает что! Ну что вы на меня дуетесь? Ведь я хотел сделать как лучше.
– Он говорил быстро, проглатывая окончания слов.
– Ну не умею, характер такой. Зачем же меня мучить?
– Кто вас мучает?
– Прежде всего вы, Лидочка. Все эти дни я сижу, как мышь под стеклянным колпаком. Я задыхаюсь, а вы наблюдаете и в тетрадочку записываете. Ждете, что будет дальше. Не могу я без вашей дружбы. Я хочу говорить с вами, петь, смеяться и видеть вокруг живых людей, а не мумий.
Лида насмешливо поклонилась:
– Благодарю вас. Очень похожа.
– А что? Разве не верно? Сколько дней вы все терзали меня своим молчанием! Слова не вытянешь. Сердце у вас есть, Лидочка?
Чуть заметная улыбка показалась на полных губах Лиды. Не могла она сердиться на него.
– Улыбайтесь, Лидочка. Ну, еще! Еще! Ради этого я готов на все. Помните у Маяковского: "Что хотите буду делать даром: чистить, мыть, стеречь, мотаться, месть. Я могу служить у вас хотя б швейцаром. Швейцары у вас есть?"