Осколок солнца
Шрифт:
Будто читая мысли Кучинского, инженер подсказал:
– Ты мне персики с косточками послал? Нет? Вот и хорошо. Боюсь синильной кислоты.
– Это, старик, в вишнях.
– Откуда я знаю! Тут один чудак вишневую настойку выдерживал три года. Выпил, поел вишен и заскучал. Чуть не отравился. Кислота, она и через год скажется. Неизвестно, сколько ее там процентов.
Все было ясно Кучинскому: надо узнать изменение химического состава курбатовского слоя. Вероятно, от времени в нем появляются вредные кислоты. Чибисов интересуется, каков их процент и что они собой представляют. Не легкая задача! Настроение
К сожалению, первое знакомство с аспиранткой не предвещало ничего хорошего. Жора хитрил, обращался к ней подчеркнуто подобострастно, но это еще больше ее раздражало.
– Эх, Лидия Николаевна!
– сочувственно говорил Жора.
– При вашем таланте надо бы атомом заниматься. По крайней мере будущее. А здесь что? Артель "Напрасный труд", Вот помянете меня, как построят у нас десяточек атомных станций, так вся эта мура, - он взглядом показал на плиты, - на пуговицы пойдет.
Багрецов сидел за своим лабораторным столом и дрожал от негодования. Какой неприкрытый цинизм!
– Опять ты за свое.
– А что я сказал? Какая бы мода ни была, а без пуговицы, старик, не обойдешься.
– Ну да, это про тебя писал Маяковский: "В моде, в каждой так положено, что нельзя без пуговицы, а без головы можно".
В эту минуту дверь открылась и на пороге показался Курбатов.
– Чем это вы развлекаетесь?
Неудачи последних дней сделали его суровым и раздражительным. Он посмотрел на Багрецова.
– Ну, что же вы молчите? Какая связь между пуговицами и целью вашей командировки?
Вадим понимал, что нельзя повторять глупые бредни Кучинского, - это обидит и оскорбит Павла Ивановича, - но в то же время нельзя и лгать. Молчанием воспользовался Жора.
– Пустяки, Павел Иванович. Обсуждалось рационализаторское предложение насчет изготовления пуговиц из испорченных плит.
Знал бы Кучинский, как эти слова острейшей болью пронзили сердце Курбатова, ранили его и застряли в груди тысячами мельчайших осколков! Держась за притолоку двери, он перевел дыхание и хрипло оказал:
– Эта рационализация не входят в план вашей работы, Багрецов. Можете послать предложение на завод... В установленном порядке... В цех ширпотреба. Пожалуйста.
– И, круто повернувшись, вышел из лаборатории.
Вадим изумленно посмотрел ему вслед, хотел бежать за ним, оправдываться, но подумал, что еще больше обидит Павла Ивановича.
– Какой же ты паршивец!
– пробормотал Вадим, обернувшись к Жорке.
– Слов не нахожу!
– А что я сказал?
– нагло задирался Кучинский.
– Я тебя за "паршивца" еще выведу на чистую воду, ты у меня еще попляшешь!
Лида до боли стискивала виски, стараясь понять, что случилось с Павлом Ивановичем. Ведь гибель ячеек - это еще не самое страшное, ученый должен быть готов к любым неприятностям. И можно ли так волноваться из-за пустой реплики Кучинского?
Можно. Мало того, что Курбатов измучен бессонными ночами, что нервы его напряжены до крайности, это еще не все. Как ни странно, но с пуговицами у него были связаны глубокие личные переживания. Пуговица для Курбатова осталась символом всего самого мелкого, ничтожного, что путается в ногах или тянет назад, в трясину грязненького мещанского
Детскими, полными радостного света, вставали дни тех наивных поисков, когда по одной пуговице он старался узнать, где эти пуговицы делаются, чтобы прозрачная пластмасса послужила науке. Случайность привела его к Любе. Был ли он счастлив с ней? Был. Возможно, потому, что молодость неопытна, всепрощающа и полна надежд, что все изменится.
Суровые военные дни изменили целый мир, но Люба осталась прежней. Не виделись долгие годы. А когда фронтовик Курбатов вернулся домой, бросил свой вещевой мешок у порога и огляделся, то в первую минуту подумал, что ошибся дверью. На окнах, на полу, на письменном столе, где когда-то лежали книги и чертежи, где были впервые сделаны эскизы будущих зеркальных полей, на полках и на стульях нагло блестели пуговицы. Каких только пуговиц здесь не было! Круглые и квадратные, с бронзовыми ободками и блестками, зеленые шарики, похожие на незрелые вишни, красная полупрозрачная смородина и бирюза в оправе. Пуговицы под перламутр, под коралл, пуговицы лакированные, раскрашенные, точеные, деревянные и пластмассовые; пуговицы из эбонита и текстолита, с узорами и гладкие; пуговицы, похожие на кошачий глаз, на тигровый, на голубиное яйцо; пуговицы с крапинками, с кружочками, с чем угодно...
Это было царство пуговиц. Возможно, Люба стала коллекционеркой? Нет. Всюду стояли бутылочки с лаком, банки с красками. Пахло скипидаром, грушевой эссенцией и керосином. В балке из-под варенья отмокали кисти, в корзинке у окна лежали, как орехи, пуговичные заготовки.
Когда Павел Иванович вошел в комнату. Люба была на кухне. Но вот она вернулась, увидев мужа, всплеснула руками и бросилась к нему на шею.
– Зачем это?
– спросил Курбатов, показывая на пуговицы.
– Кому это нужно?
– Как кому? От заказчиц отбоя нету!
– И, заметив, что муж нахмурился, приласкалась.
– Дурачок, разве бы я на твой аттестат прожила! Посмотри, что я себе накупила!
Ловко обходя разложенные на газетах пуговицы, она побежала к комоду и, открывая ящики один за другим, хвасталась своими обновками.
Потом пошло все хуже и хуже. Люба категорически отказалась расстаться с пуговицами, хотя трудное время и кончилось. Ей нравился этот легкий заработок. В конце концов она только тем и занималась, что заказывала кустарям заготовки, а сама наводила окончательный лоск на почти готовые изделия.
Модные портнихи частенько заходили в "мастерскую" Любы, торговались и, пряча в муфтах сверточки, оглядывались. Как-никак это все-таки частный промысел, спекулятивная торговля. Среди своих заказчиц Люба слыла "королевой пуговиц", и это льстило ей.
Курбатов, занятый в лаборатории, старался как можно реже бывать дома и часто ночевал на жестком диванчике в своем кабинете. Пуговицы не давали ему жить. Не раз, увлеченный какой-нибудь идеей, он бросался к столу, а там, выстроившись в ряд, на него насмешливо смотрели пуговицы.