Осколки

Пиккирилли Том

На еще одном диване, аккурат напротив Хартфорда, сидел Фрэнсис Мичем, адвокат и друг семьи, державший стакан разбавленного виски так крепко, что побелели невероятно волосатые костяшки пальцев. Он продолжал смотреть на меня спокойно, пристально, и я знал, что моя фамилия ему точно знакома. Адвокат, выцарапавший у правосудия свободу для моего отца, был знаменит в среде собратьев; мало кто так наглядно демонстрировал американскому обществу, на что способны лазейки в законах.

Как и в случае с Ричи Саттером, тот факт, что Мичем знал, как меня зовут, давал ему некоторую власть надо мной.

— В этом нет никакого смысла, —

сказала Сара Хартфорд, похлопывая Джордан по плечу. Ее бледная рука ходила вверх-вниз, как крыло голубя. Горе переполняло комнату, будучи почти ощутимым. — Я никак не могу понять… в этом нет никакого смысла. Вообще никакого. У нее было все. Что могло случиться? — Не останавливаясь, чтобы перевести дух, она продолжила: — Кто-нибудь хочет кофе? Или выпить? Бутерброд? Ты, должно быть, проголодался, Лоуэлл. Такая ужасная еда в самолете для первого класса, ты почти ничего не съел.

— Все будет хорошо, мам, — отстраненно протянула Джордан.

Фрэнсис Мичем был толстым парнем с ужасным париком и волосками в ноздрях длиннее, чем у клятого бигфута. У него был один из тех странно модулирующих голосов, которые разбрасываются каденциями. Его улыбка казалась слишком широкой, и он смотрел на себя сверху вниз почти так же пристально, как на меня, стряхивая ворсинки со своего пиджака, играя ремешком от часов и разглаживая штанины каждые несколько минут. Судя по всему, в прикосновениях к своему телу он испытывал некую странную потребность. В моих глазах он был главным кандидатом на пополнение рядов «толстых Эрни». И еще мне жутко досаждал запах его лосьона после бритья — жеманный, почти что женский аромат.

Мичем облизнул широкие губы и одарил миссис Хартфорд покровительственной улыбкой, на которую она ответила тем же.

— Никто не мог заподозрить, Сара, — сказал он. — Я часто навещал ее, пока тебя не было в Штатах, и все же никто не мог предположить, что наша Сьюзен будет мечтать о том, чтобы покончить с собой.

Рука Сары Хартфорд заходила вверх-вниз быстрее.

— Но если бы мы были здесь… тогда…

— Ничего бы не изменилось, — заверил ее Мичем более твердым голосом. — С самого детства она была своенравной и упрямой девчонкой, не слушавшей никого, кроме себя. Для нее не существовало авторитета выше собственного, и если уж что-то втемяшилось ей в голову, это было никак не вытравить. В школе она не получала неуды по дисциплине лишь тогда, когда прогуливала. А сколько раз нас приводили из-за нее в суд?

— По меньшей мере дюжину…

— Больше дюжины. Она была молодой женщиной, которая жила своей собственной жизнью, и как бы вы ни старались, вы не смогли бы изменить исход событий. Самоубийство — это самая эгоистичная форма самовыражения.

Многие люди согласились бы с ним, но он был не прав — более, чем мог себе представить, — и мне совсем не понравился его самодовольный тон.

— Ваша речь вот-вот заставит меня расплакаться на всю округу, мистер Мичем.

— Что?.. — озадаченно переспросил он. Через полминуты, как будто, по крайней мере, услышав меня, он повторил гораздо громче: — Что? — И еще раз, куда более гневно, как бы говоря: «Да как ты смеешь!»: — Что?

Мне стало интересно, каково было Сьюзен выслушивать этот менторский тон изо дня в день. Мичем пристально посмотрел на меня и скривил губы, волоски у него в носу зашевелились. Он,

конечно, расскажет Хартфорду все о моем брате и отце, как только я уеду, но сейчас — попридержит карты. Он снова уставился на меня так, будто в этот момент перед его внутренним взором прокручивался какой-то странный и жуткий фильм. Так Д. Б. обычно смотрел на собак.

— Где находится тело? — спросил я.

Хартфорд вздрогнул, не открывая глаз. При слове «тело» рука его жены затрепетала быстрее. Джордан оно тоже застало врасплох, и она горестно сгорбилась.

— Похоронное бюро Уайта, — ответил Мичем, явно говоря скорее с отцом Сьюзен, чем со мной. В его голосе слышались неприятные нотки, будто он ненавидел Уайта лично или все похоронные бюро в принципе. — Все приготовления уже сделаны. Похороны будут завтра.

Джордан кивнула. Я заметил, что она больше не пользовалась косметикой, чтобы так сильно изменить свои естественные черты. Хотя ее волосы все еще наводили на мысль о типичной блондинке из Калифорнии, она укротила их буйство, и теперь локоны обрамляли ее лицо «сердечком». Она была так похожа на свою сестру, что я едва мог на нее смотреть.

— Полиция хочет поговорить с тобой, папа, — сказала она. — Они просили позвонить, как только ты вернешься.

— Они могут подождать. — Будто Лазарь, вернувшийся из чертогов смерти, Лоуэлл Хартфорд резко открыл глаза. Я почувствовал укол совести; ни в одной из газетных статей должным образом не описывалась та энергия, которую он излучал. Подперев подбородок кулаком, он мимолетно оглядел каждого из нас, задержав взгляд на своей дочери, и затем — сфокусировал его на мне.

Он был человеком, верившим в интересы, и полагал, видимо, что и у меня наверняка таковые за душой водятся. Возможно, он думал, что я каким-то образом начну вымогать у него деньги или попытаюсь охмурить Джордан, раз уж со Сьюзен все сложилось неудачно. Может быть, Более-Толстый-Эрни навешал ему лапши на уши обо мне, и теперь он продумывал план мести. Я ощутил всю тяжесть его испытующего взгляда. Наш поединок в гляделки длился всего несколько секунд, но это были невероятно напряженные несколько секунд. Он и сам это почувствовал.

— Кто ты вообще такой, Фоллоуз? — спросил он.

Я повторил ему ровно то, что рассказал лейтенанту Смитфилду. Я признался в том, что переспал со Сьюзен, безо всяких обиняков, так как подозревал, что Джордан в конце концов это ему выболтает — если не по доброй воле, то в страхе перед силой, заключенной в маленьком, жилистом теле родителя.

— Боже мой. Боже мой, — знай себе причитала миссис Хартфорд.

Мичем сделал вальяжный жест рукой с бокалом, полным виски.

— Еще и неразборчива в связях была… — протянул он с печалью во взгляде и голосе. — Такое поведение лишь подтверждает мою точку зрения.

— Какую точку? — поинтересовался я.

Его глаза сузились, и он сделал большой глоток из своего бокала. У меня возникло ощущение, что он разыгрывал шоу для Хартфордов, просто строя из себя моралиста-судью, — но реального гнева для того, чтобы игра вышла достоверной, у него ко мне не было, вот он и обзывался, будто школьник-задира, как бы забирая у Хартфордов все неподобающие их статусу слова, которые они сами, возможно, хотели в мой адрес сказать. Он был рупором для немых, хорошо подготовленным, с ладно написанной ролью, и мне стало интересно, кем этот тип был, когда не прикидывался.