Ошибка каскадера
Шрифт:
Но очередь в туалет была не единственной причиной, по которой Тамара и слышать не хотела о переезде к Андрею. Не менее неприятно для нее было соседство с Кирой Викторовной Баратаевой. Тамара видела, какое большое влияние она имеет на Андрея и на его творчество, и давно уже молча ее ненавидела. Но, кроме этой, была еще более веская для нее причина. К Баратаевой из Томска приехала племянница поступать в текстильный институт. Тамаре показалось, что племянница сразу положила на Андрюшу глаз. Та была довольно миленькой, и хотя Тамара знала, что Андрей на других девочек не заглядывается, но чем черт не шутит. И она пошла в жилконтору, где заявила, что у Баратаевой живет непрописанный человек. Киру Викторовну вызвали в жилконтору, где та им объяснила, что непрописанный человек – это ее племянница (на самом деле она была племянницей ее покойного мужа) и жить она у нее собирается всего несколько недель, а потом переедет в общежитие Технологического института, куда уже поступила. Андрею об этом случае Кира Викторовна ничего не рассказала, а об
3. Первый сценарий
На идею своего первого сценария Андрея подтолкнула история, которую ему как-то рассказала Баратаева. Когда-то очень давно, в середине пятидесятых, в огромном доме на Московском проспекте, где родился и до женитьбы жил Андрей, поселилась необычная семья. Глава семьи итальянец Джино Барбиери с русской женой Ниной и их сыном-подростком Сандрино переехали на постоянное место жительства в СССР. Приехали они из итальянского городка Анконы на побережье Адриатического моря, где семья владела маленьким обувным магазином. Это был если не единственный, то, во всяком случае, крайне редкий случай эмиграции в СССР из капиталистической страны, поэтому об этом даже говорили по радио, показывали сюжет по телевизору и писали в газетах.
Перед тем как приступить к работе, Андрей долго прокручивал будущий сценарий в голове, затем, наконец решившись, сел за письменный стол и начал писать конспект сюжета.
Джино Барбиери и Нина Кондарчук познакомились во время войны в партизанском отряде подо Львовом. Барбиери присоединился к отряду, когда немцы повернули оружие против итальянцев, своих бывших союзников; Нина же бежала к партизанам, чтобы избежать принудительной отправки на работы в Германию. В отряде Нина влюбилась в неотразимого итальянца и стала его женой. Когда Советская армия докатилась до Львова, партизанский отряд влился в ее ряды. После взятия Берлина Барбиери с Ниной бежали в западный сектор, а затем в Италию (на эти их выкрутасы высокое партийное начальство в ЦК КПСС решило закрыть глаза). В Анконе у них был свой маленький дом с таким же маленьким, но благодаря ее стараниям очень живописным садиком. В их довольно скромном обувном магазинчике Джино обслуживал клиентов, Нина стояла за кассой, а маленький Сандрино после школы играл у входа в магазин на аккордеоне, привлекая покупателей.
Но, несмотря на собственный дом, сад и магазин, несмотря на лазурное море, которое окружало их городок, несмотря на ликующее солнце, которое сияло на пронзительно-голубом небе и которое сменялось не менее сияющим звездным ковром на небе ночном, несмотря на неунывающих, окруживших себя музыкой итальянцев, Нина Кондарчук все больше и больше тосковала по России – тогда СССР. Эта ее тоска была, конечно, по рано ушедшим детству, юности, молодости, а вот нищета и разруха, холод и озлобленность, которые окружали ее в те годы, каким-то образом позабылись. Наконец она твердо заявила мужу, что больше так жить не может и хочет вернуться домой. И если он ее действительно любит, то поедет с ней, иначе она уедет одна с сыном. Муж ее действительно любил, да и дела в их магазине шли неважно, так что Джино решился и дал согласие на отъезд в не очень-то им любимую Россию.
В СССР их встретили с помпезностью: предоставили большую комнату в коммунальной квартире и сразу устроили на работу (ну чем не помпа?). Главу семьи, итальянца и бывшего советского партизана Джино Барбиери, учитывая его трудовое прошлое, как хозяина обувного магазина, определили на обувную фабрику «Скороход» рабочим на клеевые работы. Его же русскую жену Нину, тоже героя партизанского движения, которая в Италии стояла за кассой своего собственного магазина, партийное начальство города решило направить в управление того же «Скорохода» кассиром. Но тут возмутился отдел кадров фабрики. «Доверять бывшему капиталистическому кассиру народные деньги?! Да вы что, товарищи!» – таков был их ответ партийному руководству города. И никакие объяснения о трудностях и опасности партизанской жизни на кадровиков фабрики не действовали. Пришлось определить уже советскую гражданку Нину Барбиери на «Скороход» так же, как и мужа, на клеевые работы. Ну а маленький Сандрино, с трудом говоривший по-русски, пошел в пятый класс той же школы, где потом учились Андрей с Авиком и Тамарой и где над ним сразу стали издеваться, потому как он был настоящим буржуем, приехавшим из какой-то Италии с таким шикарным аккордеоном.
Вся эта история закончилась не только комично, но и горько, по крайне мере для Нины, которая все это затеяла. Коммунальная квартира, куда их поселили, была небольшая – всего три комнаты. Квартира была ведомственная и принадлежала «Скороходу», где работали все населяющие ее жильцы. Одну, малюсенькую, занимала Клара, средних лет квадратная женщина, работающая браковщицей, вторую, чуть побольше, непросыхающий пьяница и очень плохой художник Серега, который что-то малевал в клубе обувного гиганта, а в третью, и самую большую, вселили семью эмигрантов с загнивающего
– Ванька, твою мать! – увидев его на кухне, пьяно заорал Серега. Он почему-то решил, что Джино по-русски будет Иван, и с его легкой руки на «Скороходе» это имя прилипло к итальяшке, как за глаза называли Джино на фабрике. – Как ты, хрен итальянский, умудрился клеем себе оттяпать палец?
– Не клей, – покачал головой Джино, сказались годы войны, и он довольно сносно, правда, с сильным акцентом говорил по-русски. – Случайно в машину рука попал.
Джино для убедительности показал забинтованную ладонь.
– А че от тебя ждать-то? Нерусский он и есть нерусский. С такой прытью ты скоро всех пальцев лишишься. Чем бабу тогда ублажать будешь, когда импотентом станешь? А? То-то и оно.
– Impotente? – по-итальянски переспросил Джино.
– Да, да, импотенте, кем же еще! – радостно ухмыляясь, подтвердил Серега.
– Почему я должен стать impotente? – удивился Джино.
– А кто вас, итальяшек, знает. Ладно уж. Пойдем-ка лучше хряпнем. Обмоем, так сказать, твою инвалидность. Но следующая бутыль – твоя.
На следующий день Серега потребовал опохмелиться и послал Джино за бутылкой. Так и проходила теперь жизнь Джино, тоскующего по своей любимой солнечной поющей Италии и всем своим жарким итальянским сердцем ненавидевшего мрачную холодную Россию. По несколько раз в неделю, а бывало и чаще, благо Нина работала во вторую смену, он сидел у Сереги за бутылкой водки, которую чаще всего приносил сам. Уже хорошо выпив, Джино приводил маленького Сандрино с его аккордеоном, и Серега сразу начинал орать свою любимую песню «Каховка, Каховка – родная винтовка…»; Джино старательно подхватывал окончания куплетов и отстукивал ритм кулаками по столу; а потом Джино по-итальянски пел «Чао аморе, чао», и уже Серега, как мог, ему подвывал. Так Джино Барбиери превратился в обыкновенного русского пьянчужку. Нина, приходя с работы и заставая пьяного мужа, сначала возмущалась, а потом обреченно махнула рукой – знала, куда везла. Но того, что произошло потом, Нина никак не ожидала. Квадратная соседка Клара после первой реакции на шумного итальянца не смогла устоять перед его обаянием, легкостью, ну и, конечно, сексуальностью и в одну из таких попоек – она тоже работала в первую смену – перехватила пьяного Джино в коридоре и затащила к себе. На квадратные формы Клары утонченный итальянец сначала по-пьянке не отреагировал, а потом ему уже было не отвязаться, пока не произошло неизбежное – Нина, как-то отпросившись с работы (у нее сильно поднялась температура), вошла в квартиру как раз в тот момент, когда Джино в одних трусах выходил из комнаты соседки. И если пьянство мужа она как-то могла терпеть, то измена, да еще у себя под боком, да еще с такой уродиной, была для нее абсолютно неприемлема. Сначала она выгнала жить мужа к соседке, а вскоре, не обращая внимания на его клятвы и слезы, забрала сына и вернулась в Италию. Как у нее это получилось, в доме не знали – было только известно, что она ездила в Москву. О ее возвращении в Италию и газеты, и радио, естественно, молчали, как молчали и об ее оставшемся в СССР муже. На фабрике и в доме еще долго осуждали предательницу и жалели брошенного ею спившегося итальянца, который уже давно стал одним из них, да и звали его все теперь не Джино и даже не Иван, а просто Ванька.
Еще прежде, чем браться за сценарий, Андрей долго раздумывал, стоит ли ему описывать военный период героев: партизанский отряд, продвижение Советской армии до Берлина, побег в западный сектор, жизнь в Италии. После бесконечных размышлений он решил все военные действия показать кадрами из кинохроники.
Закончив с конспектом сюжета, Андрей написал, как учили во ВГИКе, синопсис (краткое содержание сюжета) будущего сценария под названием «Ваня Барбиери» и показал Дмитрию Федоровичу Круглову, своему первому режиссеру-постановщику. Тот при нем прочитал и, сделав несколько замечаний по сюжету, одобрил. Потом Круглов сам отнес заявку на сценарий в «Ленфильм». И они стали ждать. Художественный совет сценарий принял, но тоже сделал несколько замечаний, правда, уже более серьезных, а одно из них категоричное. В сценарии было несколько эпизодов у пивного ларька, где после окончания рабочего дня группка рабочих, включая Серегу и Джино, собиралась и распивала бутылку водки, смешивая ее в своих пивных кружках с пивом. По поводу этого эпизода Круглов и Андрей взбунтовались, категорически отказавшись его убирать. Они доказывали: эпизод нисколько не порочит русского рабочего, а просто отображает нашу действительность, и, между прочим, итальянец тоже принимает в этом участие. После долгих споров режиссер эпизод все же отстоял, и фильм был запущен в производство.