Ощущение времени

Садовский Михаил Рафаилович

— Искусство требует жертв. — произнёс он безнадежным голосом. — А такое прекрасное — вдесятеро!

— Прости! Неудобно! Известный писатель — и так мёрзнет на улице..

— А неизвестного и не писателя удобно? Соблюдаешь субординацию? — его всё же задело бесцельное блуждание по улице взад-вперёд! — Это откуда у тебя?

— В семье офицера выросла! — она тоже начинала сердиться.

— Давай сначала погреемся, а потом обсудим! Лучше будет думаться.

— Ну, не сердись. — примиряюще сдалась Верочка и поцеловала его. — Мне даже мой Изральич сказал: «Верочка, сегодня мы совсем заморозим вашего мальчика… ты бы его пригласила что ли… посидеть с нами… я разрешаю…»

Вообще-то он никого не пускал на уроки. Только свои ученики могли присутствовать, и это даже приветствовалось… «рекомендовалось», как он выражался. У Якова Израильевича

была на то своя теория, которую можно было по крупицам составить из его высказываний. Во-первых, он считал неэтичным допускать к себе учеников другого педагога, не уведомив его, потому что ученик не должен разбрасываться. Дело даже не в том, что «чужой» педагог лучше «моего», а в том, что подопечный не видит всего пути, намеченного мастером, и судит по частностям. Посещение другого педагога и следование его советам сбивает намеченную линию. Музыканты — народ увлекающийся и начинают пробовать и так, и этак, а в результате остаются без прочной классической школы, а натасканные обрывками чужих методик… во-вторых, Яков Израилевич считал, что когда его студенты следят за тем, как играет товарищ, подмечают его ошибки, а следом и то, как он их исправляет — очень важно… в-третьих, чем больше человек находится в мире музыки, тем лучше для него, а для музыканта — просто нет другой атмосферы в жизни, в этом он был уверен… было ещё и в-четвёртых, и в-пятых, но об этом можно было услышать крайне редко и не каждому… Он рассказывал, что когда сидел и у него, естественно, не было инструмента, каждый день играл «в уме»… и мозг подавал пальцам сигналы равные тем, которые возникают во время «настоящей» игры с касанием клавиш… так что уметь «играть без рояля» так же важно… и «при чужих всего не скажешь, не так понять могут».

Чего не знали его нынешние ученики, это что на самом деле так и было. Настучал на него студент другого профессора, его коллеги. Мальчишка, очевидно, пытавшийся восполнить недостачу таланта таким способом… и три года… три года…

Он вернулся сразу после смерти вождя, полностью оправданный… и возмущённый. Возмущённый не ложным наветом, но «оправданием». В чём? Значит, была какая-то его вина? Не вина подлеца, которого он знал как благополучного теперь чиновника, так и продолжавшего делать карьеру около музыки.

Додик сидел в углу на стуле, отвернувшись от Веры, чтобы не смущать её.

— Девочка! — профессор положил раскрытую ладонь на крышку рояля и в упор смотрел на Веру, чуть наклонившись к ней… — Трудность Шопена в его кажущейся лёгкости, да? В простоте и логичности письма… сыграно согласно нотам всё замечательно, но так ли чувствовал Шопен? Вот в чём дело!.. Да? Чтобы передать его страдания есть два пути: пройти то, что прошёл он. Отметаем сразу. Невозможно пройти чужой путь, да и свой дважды, невозможно страдать за великих… у них и страдания были великими! Но возможно понять их из их же текста и вообразить! Вот именно то, чем надо заниматься! Да? Воображение — предмет увлекательный и первостепенный! Понимаешь, девочка?!.. Его лёгкость от великой глубины! Там, в глубине, ты паришь, потому что напитана ею и приобрела такой же вес… ах, как это передать… вот послушай! Шопен выше всех слов, послушай… — и руки его легли на клавиатуру. Началась Музыка. Он в этот момент отдавал всё, что накопилось. Он хотел, мечтал, стремился, чтобы эта талантливая девочка, в которую верил, сделала, наконец, ещё один маленький шажочек, который будет уже там, в пространстве Шопена… этот крошечный шажок, который отделяет ученика от творца… Неожиданно для себя Додик почувствовал, что щёки его совершенно мокрые, и солёные капельки скатываются по ним в уголки губ… он расплывающимся сквозь слёзы взглядом увидел бледную, стоящую в торце клавиатуры, Веру, её полураскрытый рот и часто-часто бьющуюся на шее жилку, и… закрыл глаза, чтобы не разрыдаться.

Рояль замолчал. И все молчали.

— Он, наверное, умер, потому что всё сказал… что ему велел Бог… а страдать больше не было сил, — тихо произнёс профессор, поднял взгляд с клавиатуры и перевёл его на Веру. — Надо рисовать не осень, которую видишь, а то, что ты чувствуешь, когда видишь эту осень… понимаешь, да? Только это интересно… копия — это рабство… а прекрасна лишь свобода… — все молчали. — Есть одно стихотворение… Вашего коллеги — вдруг обратился он к Додику и снова замолчал, — Из того, что не печатают, — и опять пауза, — Пока… пока… не печатают, — он вздохнул, — Но как раз об этом…

Оконная

рама, как рама картины — Природа палитры своей не таит — Видны и тончайшая нить паутины, И солнце, прожегшее медью зенит. Зачем рисовать, если всё здесь открыто: И листик, и неба прозрачная гладь, И в нём самолёта крутая орбита, И каждый здесь может своё увидать!.. Затем вот, затем, что на холст переносят Не солнце и небо, леса и ручьи, А то, чего сердце безудержно просит, А только лишь нервы и чувства свои!..

Ночью, в душном забытье, к нему вернулась мама и долго ничего не говорила. Она пристально смотрела, поочерёдно выгибала разом все свои длинные пальцы, уперев их в ладонь другой руки. Казалось, этой муке не будет конца, но она тихо произнесла губами: «Додик, почему у тебя одни гойки? У тебя не было ни одной еврейской девушки, Додик! Подумай! Что это значит?.. Если ты просто гуляешь с ними — это нечестно… они же верят тебе! А если ты хочешь на самом деле жениться на гойке — не делай этого! Они все очень хорошие, может быть, но однажды ты очень пожалеешь об этом»! И она пропала опять, а ему стало страшно во сне уже, что она, значит, где-то рядом! Никуда она не улетела! Ни она, ни душа её! Она рядом и всё знает про него, следит за ним… и переживает!!! Он всю жизнь огорчал её и теперь опять…

Он проснулся и так ясно ощущал видение, что даже потрогал вокруг руками постель, тумбочку с лампой, тревожный колпачок будильника… «Что же это всё значит?.. Ну, верно, снится то, о чём думаешь, но это всё объяснения, а мама была здесь, рядом, откуда она знает… и как же она может судить, если с ними не знакома! Ну, Веру-то она никогда в глаза не видела! Как это всё понимать? Что за предупреждения такие… и если моя мама, которая так меня любила… нет, любит… говорит такое, то наверняка её мать тоже скажет: „Не выходи за еврея!“» У него нехорошо похолодело внутри! «Только нельзя этого произносить вслух, потому что всякая мысль материализуется — и я это хорошо знаю… проверял уже…»

Он поплёлся на переговорный пункт и заказал разговор. В тесную комнатку было втиснуто две телефонные кабинки, и, когда в них открывалась дверь, вспыхивал свет. Люди кричали в трубку, огораживая ладошкой рот и направляя звук, но всё равно было, наверное, плохо слышно. Все выходили из кабинок взмокшие от волнения, от страха, что не расслышат, не поймут, что кончатся минуты и не успеешь сказать главного… Додик вернулся к стойке, перегнулся к девушке и сказал, чтобы добавила ему ещё три минуты… она улыбнулась в ответ, покачала кокетливо головой и проворковала: «Ладно, ладно, и кому это вы звоните!?» Додик ничего не ответил… он не сразу понял, что вызывают его, когда телефонистка объявила: «Ташкент! Вторая кабина!»

Слышно было очень хорошо, только шорохи и потрескивание всё время напоминали, как далеко они друг от друга. «Что случилось, Додик?» — голос отца был привычный и требовательный. — Ничего не случилось, папа, ко мне приходила сегодня мама!.. — Что? — не понял отец. — Как приходила? — Первый раз так, папа, и я подумал, что у тебя, может, что-то неладно? — Ой, готеню, что ты выдумываешь, Додик. Ты меня напугал. В наше время звонят так далеко только по плохим поводам. У тебя всё в порядке?.. Что она тебе сказала?.. — Что может сказать наша мама? Она волнуется за меня. Знаешь, откуда она может знать про меня… её уже нет три года, а она знает, что со мной сейчас… извини, отец… — Подожди! Не клади трубку! Чёрт с ними, с деньгами! Когда она приходила? Вчера?.. — Нет, сегодня! — А ко мне вчера… — отец долго молчал и продолжил… — Нам надо быть вместе. Она мне сказала, что нам надо быть вместе… её нет, а нам надо… как ты на это смотришь?.. Мы будем менять квартиру… не волнуйся, нам не обязательно жить в одной, но хотя бы в одном городе… и не далеко… ты согласен?.. Знаешь, что?.. Что ты молчишь, Додик? — Я здесь, папа, здесь… — Сходи на кладбище… у тебя есть деньги? — О чём ты, папа? — Купи анютины глазки и посади… ты слышишь?.. Она их очень любила… — Слышу, слышу… — Если бы я мог!.. Мне бы тоже полегчало!.. — Трубка сразу глухо замолчала.