Ощущение времени
Шрифт:
«Плохое длится, длится… а хорошее всегда так резко обрывается — и всё». Додик медленно направился к выходу.
— Молодой человек! — он не понял, что зовут его. — Молодой человек, сдачу возьмите! — он обернулся, махнул рукой и приоткрыл дверь. — Молодой человек, подождите! — телефонистка вышла из за своего ограждения и подошла к Додику. — Что это вы деньгами так разбрасываетесь! Возьмите, пожалуйста, сдачи четыре пятьдесят, нам чужого не надо! Что ваша жена скажет?
— У меня нет жены, — машинально проговорил Додик, — спасибо!.. — Он протянул руку.
— Возьмите меня, — совершенно серьёзно произнесла телефонистка. Додик оглянулся — в комнате никого не было, только толстый дядька сипел в кабинке номер один: «Клава, Клава, ну погоди!» И повторял это бесконечно. Перед ним стояла красивая сероглазая, желтоволосая… какая-то похожая сразу на всех красивых, и внимательно смотрела… «Что за мистика… я сегодня никак не проснусь… она тоже гойка… а мне нельзя жениться на гойке? Вот, чем плохая жена? Наверное живёт с мамой…
— А как вас зовут?
— Мила!
— Что? — Додик подался вперёд.
— Полностью Людмила, а мама зовёт Мила.
— И у вас есть брат?
— Есть.
— Он в школе учится?
— Да! — теперь удивилась Мила. — Вы меня видели, вы где-то рядом живёте?
— Да, да, да, — Додик будто улетел и вернулся, — а телефон дадите?
— Лучше сюда звонить, — возразила она, — дома не поговоришь… деньги, — напомнила она, потому что дверь распахнулась и запела пружина. Она вложила в Додикину ладонь деньги и упорхнула за стойку.
Додик сидел на скамейке, смотрел на шпиль высотки и ждал, когда солнечный блик переползёт на очередную грань. Он думал, что вместе с движением времени опять перенесётся в реальный мир и успокоится. Что значат все эти сегодняшние протуберанцы: мама, разговор с отцом — он никогда таким откровенным не был, особенно после того, как умерла мама, а он женился снова… и очень скоро… и уехал от осуждения родственников и знакомых… жена его оказалась из Казахстана… застряла там в эвакуации после бегства из осаждённого Ленинграда… жила там с мамой, отец её погиб… «сколько же её-то маме? Уж наверняка за восемьдесят»? Что всё это значит? Теперь Мила… от этого имени… «нет, она Людмила, а Милка, как была полностью? Хм…» Додик даже улыбнулся: он не знал полного Милкиного имени: Милка Шухман — и всё!.. «Надо же!»
С Лысым Додик встретился случайно, на перепутье.
— Ты совсем не появляешься что-то? — мирно констатировал Николай Иванович.
— Пишу. Занят, — смягчился насторожившийся было Додик.
— Зайди, почитай… тот рассказ, про Милку… мне очень понравился… — правда… Хочешь, я тебе напишу предисловие к нему… это, наверное, на повесть потянет… может, легче будет протолкнуть… зря ты на моё предложение не согласился… всё ещё в силе, заходи… мне нравится, как ты пишешь… — Додик был страшно смущён.
— Спасибо… честно говоря, не ожидал.
— Почему? — встрепенулся Лысый.
— Думал, вы обиделись.
— На что? Что отказался — это ты ещё молодой, жизни не знаешь, это пройдёт… знаешь, молодость быстро проходит… не помню, кто это первый надумал… заходи… — он протянул руку.
— Я приду, как закончу… и приду… обязательно, — пообещал Додик.
В тот же вечер, когда они оторвались друг от друга, он сказал Вере:
— Выходи за меня замуж… пожалуйста… — она приподнялась на одном локте, уставилась на него и улыбнулась.
— Я должна подумать, Додик! А то как-то даже не смешно, сразу — бац! И — замуж!.. Просто до-мажор какой-то! Надо подумать… нет, серьёзно, Додик… не обижайся! Давай потом, а то сейчас так хорошо, что не получается думать… ну, Додик, Додик же… вот видишь — ты лежишь уже рядом, как бревно, а если я выйду за тебя, вообще перестанешь меня ласкать, — это мне не нравится, понимаешь? Надо подумать… только потом, а сейчас я хочу совсем другого, слышишь?
— Другого? Это какого другого? — обратил всё в шутку Додик, — и как его зовут?
— Его зовут тоже Давид, а ласково Додик, и он самый, самый, самый, на всём белом свете, и с ним лучше, лучше, лучше… лучше быть не может… только я не люблю, когда он грустный, и тогда в его глазах печаль всего человечества, а это не моя тональность… чёрт с ним, с мажором, но не дальше соль-минора… g-moll… иди сюда, Додик… ты уже шестьдесят четыре такта не целовал меня, шестьдесят четыре, слышишь… ты даже не представляешь, сколько это секунд.
«Милка всё время придумывала мне испытания. Я должен был доказать, что люблю её по-настоящему. Я уже ходил ночью на кладбище — без обмана. Наутро мы с Милкой отправились туда вместе. Нашли недалеко от входа могилу Гехтмана (а мне ночью казалось, она на другом конце), над которой высился целый разрушенный дом, и приложили на место кусок унесенного кирпича — он точно подошёл. Это было доказательство… но Милка даже не обрадовалась, а просто сказала: „Знаешь, Додик, я даже ни капельки не сомневалась, что ты меня не обманываешь!“ Приятно, конечно, такое слышать… но, вообще-то, обидно. Хоть бы обрадовалась немножко — ну, просто для меня!.. Потом я выучил за одну ночь поэму Михаила Юрьевича Лермонтова „Мцыри“. Это мне вовсе не трудно было, только очень душно под одеялом, и батарейка в фонарике кончалась, а другой у меня не оказалось. Я эту, не новую, выменял у Жоры за целых пять зарядов для пугача. И ещё мне так было жалко — просто всю поэму эту насквозь, с первой строчки, непонятно даже почему… но она так написана, что я просто задыхался — плакать хотелось… так что её учить и не надо было —
И вот теперь она мне так ласково сказала: „Додик, ты совсем не умеешь целоваться…“ — что я просто весь размяк и ответить ничего не мог. Хотел спросить, где она научилась, но, слава Богу, горло пересохло, и только захрипел не пойми что, а она начала меня учить, и так сладко было, так я уплывал куда-то — не знаю, куда, потому что глаза сами закрывались, и я ничего не видел, а, когда возвращался, только чувствовал Милкино дыхание на своём лице и ладошку горячую на шее… всё так получилось не нарочно, испытание это. Мы с ней всё же отправились погулять в Овражки, хотя все знали, что там шпана, и даже уголовники живут после амнистии. Они оттуда по всей округе бегали грабить. Говорили, что там банда, что милиция туда не суётся. Но мы пошли… и нарвались, конечно, на самой опушке леса, уже совсем за деревней… Если бы наши родители узнали, что мы туда пошли гулять! Даже страшно подумать, что было бы! Но мы пошли… а деревенские нам вышли, так не торопясь, навстречу и встали. Мы поняли, что дело плохо. Тоже встали. Я шепчу Милке: „Назад не беги! Там деревня! Давай вбок к железке!“ Она на меня посмотрела и незаметно глазами сделала, что поняла… а потом через секунду, как рванёт!.. И тут меня кто-то надоумил будто, что если я следом побегу, они нас догонят запросто! Тогда берегись! И я дунул что было сил в другую сторону, через поле… они даже растерялись… на две секунды, может, но Милка уже была далеко, выскочила на ровное место, усыпанное галькой вдоль железнодорожного полотна, а там люди ходили к станции… может быть кто, как раз и проходил бы, в общем, защита!
Тогда они рванули за мной! Надо же было им зло сорвать!.. Но меня они догоняли долго, что-что, а бегаю я действительно будь здоров! Не зря на БГТО тренировался и первое место в школе занял по средним классам!.. Но сзади кто-то мне наступил на пятку, и я прямо лицом в траву. Нос расквасил и только почувствовал, как мне мыском в поддых дали… а потом сразу стало темно и ничего не больно, и не помню, что было… очнулся, потому что очень жарко стало голове — солнце сверху пекло — и страшно больно затылок… а лежал, как упал, лицом в траву, а когда повернул его на одну щеку, увидел рядом Милку, вернее её коленки, она рядом на корточках сидела и причитала: „Ну, Додик, ну, миленький, ну, пожалуйста…“ и ещё всякие слова, которые потом меня всю жизнь мучили и мучают. Никто никогда больше мне так ласково не говорил — как… как будто даже она не говорила, а перекладывала из себя в меня, как она меня любит… ну…
Голова у меня очень кружилась и тошнило. Пока мы дотащились до пустыря — сто лет прошло. Я думал, не дойду. А там Милка меня стала в порядок приводить — кровь под носом платком каким-то вытирала мокрым, голову смачивала — целую банку воды из родника притащила. Лицо мне тоже умыла и просила не крутить резко головой — откуда она всё знала!?. А когда поняла, что я живой и ничего, стала меня целовать. Сначала в щёку поцеловала, а потом, как совсем взрослая, прямо в губы — крепко, крепко… и сказала, что я спас её, потому что если бы эти газлонем её схватили, то всю жизнь бы ей испортили — так я и не понял тогда, почему… ну, а потом она на меня стала сердиться, что я не умею целоваться — она всегда сердилась, если я чего-то не умел, — и начала как следует меня учить… больше никогда я так здорово во всю мою жизнь не учился…»
Он позвонил и отправился к Лысому в тот же день.
— Ты думаешь, я не знаю, что вы… — он замялся, — ну, с Веркой… я-то не против, парень ты хороший, но сорвёшь ты ей конкурс… а впрочем, я не судья… ты что? Закончил свою повесть? — перевёл он разговор.
— Я её, кажется, никогда не закончу… — возразил Додик.
— Что так?
— И за Веру вы не беспокойтесь… — он будто не расслышал вопрос Лысого, — я, конечно, понимаю, что надо прийти к родителям… но, простите… Ваша дочь — это ваша дочь… Она сама всё решает… не я… — они долго молчали.
— Что тогда? — сухо спросил Николай Иванович.
— Я готов вам помочь…
— Ага! — торжествующе произнёс Лысый, — молодец!
— Только у меня одно условие…
— Да ты об этом не беспокойся, — прервал Лысый, — мы всегда найдём общий язык… не чужие люди…
— Я не об этом, — возразил Додик. — Вы мне должны тогда помочь тоже.
— Я же тебе обещал, — жёстко сказал Николай Иванович, — и это будет справедливо… столько мусора в Союз напринимали…
— Я не об этом, — возразил Додик.