Осада
Шрифт:
– Я раз чуть не попал под такую раздачу, так что можешь не уточнять.
– Но ты бы послушал этих либералов, когда они на меня орали. Боже ж ты мой, сколько в них гонора, сколько спеси, злобы и презрения. Я настолько опешил, что дослушал их до конца. Позднее я понимал, насколько интересен урок, а тогда – меня будто ушатом мочи облили.
– Прекрасно тебя понимаю.
– Нет, это надо пережить. Сперва они защищали Касьянова, дескать, бывший премьер их икона, великий человек и демократ в одном лице. Что только он вытащит Россию из той… сам понимаешь, откуда, куда загнал ее режим Пашкова. Можно подумать, Касьянова не
– Я так и понял, что деньги приходят с Запада на эту шушеру.
– Да не нужны им деньги, когда они идейные. Достаточно простых слов поддержки, чтоб они бились лбами о милицейские щиты. Ведь для таких слово, изреченное человеком из Европы, будь он хоть швейцаром, куда важнее и весомей всех прочих слов отечественных мыслителей. Это я перефразирую Достоевского. А когда человек видит в любом слове с Запада свет истины, а в любом с родины пропаганду проклятых властей, у него начинается такое помутнение рассудка, что лучше рядом не находиться.
Оперман рассмеялся, хотя и натужно.
– Нет, я серьезно, – ответил Борис. – С подобными людьми очень тяжело общаться. Они составили себе мнение обо всем, и всяк, кто не согласен с их позицией, отметается напрочь. Ну вспомни хотя бы нашего общего знакомого Алексея Ипатова: помнишь, он все время за Явлинского голосовал. Так ведь слово против обожаемого лидера приравнивалось к брошенной перчатке.
– Их главный лидер сейчас сидит в местах весьма отдаленных.
– Да фигура очень интересная. Первый олигарх, севший по политическим мотивам – ему же шили чуть не свержение власти. Наверное, правильно шили, ведь Ходорковский теперь и сам того не скрывает. Пишет письма на волю, по ним устраивают чтения, анекдот, будто он уже умер или вознесся на небо.
– А вообще, Ходорковский мне Ктулху напоминает, – заметил Оперман. – Тоже невесть где находится, и изредка подает сигналы. И приверженцы его культа всё люди странные, ждут его возвращения, а когда оно состоится, тут лучше вообще не быть. А где-нибудь на другом глобусе.
– Да, в этом сомневаться трудно. Вот Панночка дорвалась до власти и теперь никому мало не кажется, всеми крутит, – Оперман помолчал немного.
– Никак не могу вспомнить, когда украинской президентше дали это прозвище.
– В девятом, – незамедлительно ответил Лисицын. – Когда Украина отказалась праздновать двухсотлетие рождения Гоголя. А потом сама Тимошенко, тогда еще премьер, взяла и вычеркнула Николая Васильевича из учебной программы. Дескать, не наш это писатель, и нечего нам его навязывать. Улицы переименовали, памятники посносили, просто как в старые добрые времена. Не знаю, кто у них сейчас вместо Гоголя. Из всех украиноязычных знаю только Котляревского, Шевченко, Сковороду и Франко. Хотя первый раньше, а последний позже Гоголя.
– Наверное, и нет никого. А Панас Мирный?
– Не помню, на каком он писал. Кстати, спроси своего знакомого хохла, может, он в курсе, – Оперман кивнул. Они уже давным-давно сперва переписывались,
– Так он больше и не целовал в живот.
– Это-то и обидно. Вообще, к диктаторам смешные прозвища прилепиться не могут. Величавые, воспевающие, да, сколько угодно, а смех попросту убивает всякую помпезность и коленопреклонение. Это Николая Второго могли прозвать Кровавым, а вот его отца, Александра Третьего, только Миротворцем. Он ведь всех в бараний рог загнул. Это я про Сталина молчу и его неизбежную канонизацию Кириллом, – они еще некоторое время поминали недобрым словом всех новых святых от Александра Невского до Распутина. Потом разговор как бы невзначай перетек на день сегодняшний.
– Ты как до работы добираешься? – спросил Борис. – Мне-то проще, как всех мертвецов с территории МГУ выдавили, оцепление поставили, вроде легче стало. Я ведь, по выражению нашего общего знакомого Алексея Ипатова, живу рядом с домом.
– Это тебе повезло. Да и мне, вроде тоже. В том плане, что ездить недалеко и на трамвае. А там в каждом вагоне сидит дружинник. Не знаю, кого он больше пугает. А вот как люди в метро или на другом транспорте перемещаются, сказать не могу. Там дружины нет, и неизвестно будет ли. Мэр что-то обещал, но хватило только на трамваи, их ведь всего несколько десятков маршрутов. А вот из относительно независимых источников сообщается о десятках нападений в день. Так что как на пороховой бочке.
Он не приукрашивал и не пугал. В магазин ходил дворами, убедившись, что вокруг никого нет, к остановке подбегал в последний момент, что-то обязательно крича – чтобы приняли за своего, живого. Вообще, из дому выходить было все равно, как на передовую. И невмоготу, и деваться некуда. Ночью же постоянно снились одни и те же кошмары, сходные с репортажами, что корреспонденты передавали с мест. Но ведь некоторым приходилось куда труднее. Тем, о которых рассказывали в новостях. Оперман себя утешал только этим.
Последние известия теперь передавали каждые полчаса, в основном, касающиеся положений на местах и действий милиции и войск. Московский градоначальник пообещал спецоперацию в самое ближайшее время, но дни шли, а согласования все не было. Нервное напряжение нарастало, электричество витало в воздухе, прошедший Константин только добавил лишних вольт в и без того растревоженный московский муравейник. ФСБ лишенная полномочий удалять записи о столкновениях с мертвецами, замерла в ожидании. Милиция и армия вроде бы сражались где-то с кем-то, но после операции на кладбищах, результат которой был скорее демонстрационным, результаты этой борьбы явно не впечатляли. Народ начал потихоньку вооружаться, окончательно убедившись, что защитить себя сможет только сам.