Орфики
Шрифт:
Я пожал плечами, а Пашка вдруг завелся. Он вскочил и заорал, что не выносит наши поездки, что ему давно уже дурно вот так отупело убеждать главврачей разгрузить наш «рафик» и проштемпелевать накладную… Я выслушал, и усадил его снова, и сел с ним рядом, точно так же, с зажатыми меж колен руками. Так и сидели мы втроем, и казалось мне, что, разделив тоску, мы ее умалили.
Через две недели я пришел к Роману Николаевичу, сдал стопку накладных и сказал, что усилия наши напрасны, потому что книжная гора в ангаре даже не уменьшилась.
– А, мой хороший, так ты всё возишься с этим… – Роман
В течение следующей недели я четырежды оказывался в постели Романа Николаевича, но так и не изобрел, как извлечь из него деньги. Не слишком сильная увлеченность с его стороны не позволяла мне эффективно капризничать, а искусство манипуляции мне было неизвестно. Мы ходили с Романом Николаевичем по ресторанам, были в опере и драмтеатре, но особенного блеска в его глазах я не замечал. Водил он меня с собой и по гостям. Однажды привел к старому своему знакомому, коллекционеру, божьему одуванчику с неожиданной наколкой на запястье в виде кошачьей лапки. Старичок называл Барина Ромашей, а меня дусей, подливал нам чай и обоих поглаживал по коленкам. Меня подташнивало, но мысль о наживе парализовала душу. Я холодно соображал, как втираюсь в доверие к этому старичку, как прихожу к нему в гости, и он, увлеченный мною, теряет бдительность. И тут я уличаю момент, душу его слегка, связываю по рукам и ногам и уношу с собой неведомые сокровища.
– А что у вас тут особенно ценное? – спросил я старичка-коллекционера, оглядывая его хоромы, заставленные краснодеревными комодами, буфетами, секретерами; стены, замощенные стык в стык картинами, среди которых узнавались и малые голландцы, и приторные маньеристские французы.
– Ценность какая? – переспрашивает старичок. – Ну, дуся моя, никак ты меня обчистить собрался?
– Брось, Матвей Михалыч, мой Петька мухи не обидит, – возразил Барин. – Он у меня работящий, послушный, не то что Ибица…
В тот день я как раз столкнулся утром с любовником Барина. Выходил от него и встретился у лифта. Я не успел отстраниться, как тот ударил меня носком ботинка по коленной чашечке и, пока я корчился, поперхнувшись болью, нагнулся ко мне, шепча:
– Прошмандовка стоеросовая, тварь подколодная, давалка грязная, еще раз тебя около увижу – распишу от уха до уха, поняла? Тоже мне, Серая Шейка нашлась…
Я стонал, не в силах двинуться с места. Тогда он треснул меня ребром ладони по шее и открыл дверь своим ключом.
Час назад я находился за той дверью и после ванной лежал завернутый в простыню, представляя, как бы я выглядел в саване. Я ощущал больную свою душу и смотрел, как, не глядя на меня, медленно одевается Роман Николаевич, как он росло поворачивается покатой своей спиной, неестественно белой, в родинках и омерзительно дрябло-гладкой, с холеными, с желтоватыми валиками на боках, перехваченных резинкой кальсон с надписью Calvin Klein. Роман Николаевич пользовался
– Роман Николаевич, – сказал я отстраненно, – у меня большие проблемы в жизни… Не могли бы вы одолжить мне денег?
Барин замер, чуть скосив в мою сторону глаза.
– Сколько? – тихо спросил он.
– Вопрос жизни и смерти. Нужно тридцать тысяч. Долларов…
Роман Николаевич молчал. Он взял со столика пилочку для ногтей.
– У моей знакомой отца в тюрьму хотят посадить, адвокат говорит, что можно откупиться.
– А, понимаю, – пробормотал Роман Николаевич, – понимаю. – Он ненадолго вышел из комнаты.
Вернулся и двумя пальцами положил мне на грудь стертую стодолларовую купюру.
Я почувствовал, как слезный комок подкатывает к горлу. Я рванул с себя простыню и сел, уронив лицо в ладони…
– Я… я… прошу вас поверить мне… – сказал я сквозь слезы. – Я отработаю, верну до копейки.
Давно мне так не было жалко себя.
Роман Николаевич откашлялся и подобрал с пола порхнувшую через комнату купюру.
– Что это ты, душа моя, деньгами разбрасываешься. Если бы тебе в самом деле нужна была денежка, ты бы и от копеечки не отказался. Эх, молодежь… не знаете вы деньгам истинную цену.
– Я знаю, – горячо сказал я.
– А коли знаешь, то должен не взаймы просить, а работу.
– Так я же работаю, честно работаю…
– Милый мой, это не та работа, с не той зарплатой. Однако я могу предложить тебе кое-что стоящее.
– Я готов на всё, – сказал я, вытирая обидные слезы.
– Что ж, слушай внимательно, – присел на край кровати Роман Николаевич и положил мне руку на бедро. – Скажу сразу, работа не из приятных. Но за приятную работу деньги не платят… Согласен с этим, любезный?
Я кивнул, шмыгнул носом и закурил, глядя, как зажженная мною спичка догорает в массивной пепельнице, вырезанной в огромном китовом позвонке.
– Есть у меня знакомый, – продолжал Барин, поглаживая меня по спине, – он художник, скульптор. Вот только материал, из которого он творит свои произведения, необычный. Человеческое тело. Понимаешь?
– Как это?
– Зовут его Гансом, фамилия Клейнцалер. Он придумал брать труп, препарировать его искусным образом и под давлением пропитывать пластификатором на основе парафина. Так что в конце концов получается как бы восковая статуя особенного устройства.
– А, знаю, знаю, мне про него ребята знакомые рассказывали, – оживился я.
– Да, Ганс знаменит уже порядком, – с удовлетворением согласился Роман Николаевич.
– А что мне надо делать? Помогать ему?
– Он нуждается в материале. Нужно поездить по периферии, по моргам, собрать бесхозных жмуриков, прости Господи.
– А это законно?
– Милый мой, кто ж за законное денежки платить будет? Работа в том и состоит: устроить так, чтобы претензий не было.
– Но как-то это с человеческой точки зрения несправедливо…