Орфей

Полунин Николай Германович

– Точно. Так - ни с кем. В чем ты, собственно, меня винишь?

– Я не виню.

– Ну хорошо, хорошо... вопрос морали. Так ведь это не мной устроено так, что чужаки в твоем Мире не приживаются. Я уже даже перед Мирами ответственность не несу за то, чтобы их отсюда удалять. Абадонну помнишь? Ты, слава... в общем, не встречался, а вот те, о ком ты сейчас так взволнованно говорил, они - да. Я продолжаю подбирать понятные аналогии. Что они тебе?

– Что они мне... Так не делается у нас, Перевозчик. Так не говорится о тех, с кем, пусть недолго, делил несчастье и тюрьму. Не тюрьму - несвободу.

Даже такое неявное, глядя со стороны, несчастье, даже такую комфортабельную, глядя со стороны,

несвободу. Если нечего есть, это не значит, что нужно довольствоваться кормушками. Если негде жить, нельзя соглашаться на стойло. Если за поворотом поджидает смерть, пусть ждет она, а не я ее буду ждать и о ней печалиться. Кто они? Кто сказал, что они чужаки, что в них - частицы душ тех, кто умер в других Мирах и осколками попал в наш? Кто сказал, что по одной этой причине наш Мир способен погибнуть? Да он сам себя готов тысячу раз погубить, если в нем действуют всюду одинаковые законы, которые я вижу здесь, в своей короткой и ограниченной жизни.

– Игорь, - укоризненно сказал он, - подумай, живущие в Мире боятся смерти, рвутся в стойла и стоят в очередях к кормушкам. И ты ничего никогда не сможешь предложить им лучшего. Так было всегда. Всюду.

– Во всех Мирах?
– вдруг спросила Женя. До этого она сидела, опустив нос в пионы, и только слушала. Иногда прижималась ко мне теснее в наступившем прохладном вечере. Ушло куда-то тепло из воздуха.

– Ну...
– Перевозчик слегка улыбнулся.
– Не во всех. Во многих просто нет ни самого понятия, ни чего-либо хотя бы приблизительно заменяющего.

– Да, не предложу, - вернулся я к теме.
– То, что я могу... мог изменить, не сделало ни одного, кого эти изменения коснулись, счастливее. Значит, я изменял не то и не так. Даже когда и сам не знал, чем чревато то, что я делаю.

– Ну как же? А читатели? У тебя их было немало. Это не какой-нибудь один, пусть гениальный, брошенный в печку роман. Разве ты писал не для них?

– Пишешь всегда для себя. Уж на собственном примере я точно понял. А людям просто надо все время напоминать. Хотя бы о том, чего стоят стойла и кормушки. Что в них можно потерять самого себя. Что будешь бояться любви, которая бросит тебя в небо. Что перестанешь писать картины, которые, может быть, вдруг оживут. Что не захочешь коснуться и победить огонь, потому что темные и тупые побьют каменьями и дрекольем. Что не решишься исцелять, не то объявят слугой дьявола. Это только на рекламных объявлениях все легко. Что ни с того ни с сего возьмут тебя за уши, как лабораторного кролика, и начнут изучать и использовать. Втемную. Что... еще что-нибудь. Я не Перевозчик, я знаю не все. Но я же подбираю, только не аналогии, а образы. Общие и расплывчатые в нашем конкретном Мире. Их не набросишь на плечи, не попробуешь на зуб и даже не увлечешься на вечер перед экраном или с "горячей книжкой".

– Разве все это тем, о ком ты так заботишься, и тебе самому не делали такие же люди? Просто живущие в этом Мире?

– Но так тоже было всегда! Может быть, не всюду, но в нашем Мире точно. Когда странному в Мире было хорошо? Но они появлялись, странные, и мучились, и жили. И простите, Перевозчик, я никогда не смогу принять, что это только оттого, что в таких людях - частица чужака. Это было бы слишком просто, Михаил. Разве не так?

– Значит, ты так и не поверил?

– Нет, почему, я верю. Что все так и есть, как вы сказали. Больше - вы сделали.
– Ежка прижалась, и я обнял ее здоровой рукой.
– И я сам что-то видел и что-то узнал, хоть и не так много, как мне хотелось бы. Не считайте меня неблагодарным, я ведь сам сейчас пришел к вам. Я только принять вашего не смогу. Да так, наверное, и надо, Я же, - повторил, - не Перевозчик.

По реке, на фоне темного близкого склона Воробьевых

гор, прошел последний трамвайчик. Горя огнями и звуча музыкой. И оттуда смеялись. И там танцевали. И там было вино, там было веселье.

...А в Мире умирали от голода и от обжорства, в Мире кончали самоубийством и подрывались на минах, в Мире грабили, насиловали и пытали.

А в Мире лгали и предавали, оскверняли и разрушали, продавали других и себя.

В Мире отравлялись реки, гибли планеты, гасли звезды, исчезали пространства, вымирали народы. И пролитые в Мире океаны слез не воскресили ни одного тем только, что были светлы и безутешны...

– Ни одного?
– Спросив, Перевозчик красиво заломил бровь.

– Вы следите за моими мыслями?

– Отчасти. Мне это не всегда доступно. Ну, пусть по-твоему, - не воскресили. Будем считать, что имела место небольшая поправка того, что случилось вопреки тому, чему назначено было. Я ее произвел. Пришел-то ведь ты сам ко мне сейчас. Хотя это еще вопрос, кто к кому.
– Он откинулся на изогнутой лавочке.
– А как насчет того... как там? "Никогда ничего не просите, и в особенности у тех, кто сильнее вас..." Помнишь продолжение? "Сами предложат, и сами все дадут".

– Вы не предложите. Я согласен на всю жизнь остаться привязанным к одной единственной точке этого Мира. Учтите, что узнал я ее еще до нашего счастливого, - я улыбнулся довольно криво, - знакомства. Но если она так значима, то там же могут прожить, переломить свое предначертанное и... все они. Я не прошу у вас. Я ставлю условие и требую.

– Тогда это шантаж.

– Отчего же? Честный договор.

– Предопределенность не переломить никому... Ну хорошо, предположим и это. Предположим, я не напрасно собирал их и хранил, предвидя, как это водится у тебя, что ты рано или поздно обратишься ко мне с этой, признаться, не совсем понятной мне просьбой. В будущее мне заглянуть не дано, но кое-какие мелочи я иной раз способен уловить. В моих возможностях переправить всех их туда из мест, где они. . возможно, сейчас содержатся Скажи, а чем же это будет отличаться от идеи Территории? От "Объ-екта-36"? А как поступить с остальными Территориями? С теми, тебе лично не известными, кто собран там? Я искал тебя долго, Территория устроена не одна. Что им скажешь, когда окажешься лицом к лицу? В любом случае это опять будут только слова. Но твои. Они лучше?

Я смешался. Нет, это будут не только слова. Это будет жизнь. Тут, у нас, в нашем Мире. Да. И не будет стен. Судьба должна настигать свободного человека... Фу, ну до чего ж красиво! Слишком. Но что же я скажу действительно?

Я открыл рот.

– Правду, - сказала Ежик из-за букета, который уже начал вянуть.
– Я не знаю людей, о которых вы говорите, но Игорь всегда говорит правду. А если пишет... Ну, чересчур присочиняет, у него получается... не очень хорошо. Он сам называет - "семечки". Ты прости, Гарь, я бы тебе все равно сказала.

– Правду...
– Перевозчик пожевал губами, - Не знаю тогда, что они услышат для себя нового. А ведь не соврешь - не расскажешь, верно, Игорь? Твой, откровенно говоря, весьма сомнительный интерес в предстоящей сделке мы выяснили. А мой? Что вы можете предложить покупателю, господин главный заступник всех обиженных?

Я молчал. Наверное, весь пар у меня уже вышел.

– Душу заложишь?

– Это не получится, - опять подала голос Ежка.
– Видите цветы? Пион цветок с историей. У врача Эскулапа был ученик по имени Пеон. Чудодейственным растением, которое одному ему было известно, он исцелял все болезни и отвращал злые силы. От зависти Эскулап приказал умертвить Пеона, но милостивые боги сохранили ему жизнь, превратив в чудесный цветок. В присутствии пионов темные дела вершиться не могут.