Орбинавты
Шрифт:
— Слышите, как дребезжит? — Росарио взяла несколько аккордов. — Это не только от старости. Дело в том, что здесь металлические язычки трутся о струны. У клавесина совсем другое устройство, хотя внешне они похожи. Клавесин подражает арфе или виуэле: маленькие крючки дергают струны. Пойдемте, я вам покажу.
Они прошли в приемную залу. Клавесин был установлен на шести ножках, настолько высоких, что играть на нем следовало стоя. Нижние клавиши обеих клавиатур были очень широкими и коричневыми, верхние — их было меньше — белыми и более узкими.
Росарио
— Когда я долго не играю или не слушаю музыку, мне ее начинает недоставать, — при этих словах женщина продолжала тихо водить пальцами по клавишам. — Это для меня все равно, что долго не пить воду. У вас это не так?
— Боюсь, что нет. — Признался Алонсо. — У меня с музыкой трудные взаимоотношения. Сам я не музыкален, не могу правильно спеть даже простую гамму. Но при этом замечаю, если кто-нибудь фальшивит. Например, я сам. Где-то в уме присутствует представление о том, как должна звучать правильная мелодия.
Его взгляд упал на ворох линованных нотных страниц. Наверху лежал лист, заполненный значками лишь на треть. Некоторые ноты были надписаны рядом с другими, зачеркнутыми.
— Вы не только играете, но и пишете музыку? — с безмерным уважением, почти с ужасом, спросил Алонсо: в его глазах даже исполнительское искусство, не говоря уже о композиции, было сродни чародейству.
— Да, уже много лет. Мануэль вам не говорил?
— Нет. Он только рассказывал, что вы учились в университете у Беатрис Галиндо, знаете латынь и несколько современных языков, читаете много книг и хорошо играете. Но что вы сочиняете музыку, а также владеете мечом, — для меня открытие!
— Мне же он говорил, — произнесла в тон ему Росарио, — что вы знаете латынь, древнееврейский, арабский и кастильский, что вы читали больше, чем кто-либо другой из знакомых ему людей, что вы запоминаете все, что читаете, что вы благородны и честны, что у вас совершенно удивительные, ни на что не похожие взгляды на мироустройство, что вы научились разбираться в тканях и одежде, хотя никогда этим не интересовались, что вы, как и я, осуждаете убийство, какими бы красивыми словами его ни оправдывали. Но что вы еще и тонкий льстец, он мне не говорил!
Не будь Росарио матерью его друга, будь она его ровесницей, с какой радостью подхватил бы «книгоноша» этот обмен любезностями.
Алонсо осознавал со всей отчетливостью, что его к ней тянет, и это его смущало. По его приблизительным расчетам получалось следующее. На портрете Росарио лет восемнадцать; допустим, она родила Мануэля через год после написания портрета. Значит, она на девятнадцать лет, или даже более того старше собственного сына. А он, Алонсо, младше Мануэля на два года. Итак, она старше Алонсо по меньшей мере на двадцать один год!
Он никогда не думал, что сможет испытывать влечение к женщине, которая старше его на двадцать один год. А то, что она мать его друга, только усугубляло странность его переживания.
Алонсо решил,
— Не будет ли дерзостью с моей стороны, — спросил он, — если я попрошу вас сыграть мне что-нибудь из ваших сочинений? Я не знал до вас ни одного композитора.
— Ну что ж, почему бы не сыграть? Извольте.
Росарио кивнула в сторону кресла, стоявшего возле дивана у стены. Алонсо уселся, взяв на руки неизвестно откуда появившегося Саладина и шикнул на кота, чтобы тот сидел молча.
— Это небольшое рондо, произведение с круговой структурой, — объяснила Росарио.
Она встала перед клавиатурой, очень прямая, в круге света, падавшем от высоких стрельчатых витражных окон, и некоторое время смотрела вдаль, словно настраивая в себе какие-то внутренние струны.
Затем уверенно положила на клавиши обе руки, и вдруг из-под них во все стороны брызнули потоки переливчатого серебра, сразу затопив все пространство.
Или, быть может, это был табун серебряных лошадей с развевающимися гривами и хвостами, мчавшихся в разные стороны на предельной скорости.
Потом этот образ исчез, и Алонсо почувствовал, что тонет в лавине звуков. Инстинктивно сопротивляясь, он сосредоточил внимание на главной теме, даже попытался ее мысленно повторять. Она была стремительной, но не настолько, как вторая и третья, заполнявшие ажурными арабесками все пространство между звуками основной партии. И еще присутствовал низкий четвертый голос, мерно отбивавший какой-то вековечный, никуда и никогда не торопящийся ритм мира.
Музыка ветвилась, усложнялась, упрощалась, змеилась, хороводила вокруг Алонсо, повторялась циклично, оправдывая свое круговое название, настойчиво увлекая слушателя куда-то вдаль, но не открывая ему, куда именно. Алонсо заметил, что ноги и руки его ходят ходуном в ритм одной из четырех мелодий, которая в этот момент казалась ему главной.
Там, в круге света, стояла повелительница этого буйства. И была она сейчас моложе, вдохновеннее и ярче, чем сотни девушек из медальонов.
Алонсо казалось, что музыка обладает собственным языком, что он даже различает отдельные повторяющиеся слова и фразы, что ему лишь нужно внимательно вслушаться, и он вот-вот поймет, что означают эти звуки. «Дино-дини», — часто повторял быстрый-быстрый голос, а другой, уверенный, очень авторитетный, провозглашал в ответ: «Феноменал!»
Где бы взять лексикон, в котором объясняются эти слова?
Сильнее всего Алонсо сейчас хотелось вскочить и вступить в разговор с голосами клавесина, усиленными акустикой высокого купола. Но ему не хватало понимания слов. Что же такое «феноменал»?!
Игра оборвалась так же резко, как началась. Гостю потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы прийти в себя и прекратить мысленный диалог с хрустальными голосами.
Алонсо пораженно поднял глаза на Росарио. А он еще считал музыку безопасной темой!