Опустошители
Шрифт:
Играла она превосходно. Я вспомнил изрезанную перчатку, флакон салатной приправы и сказал:
— Женщина, твердящая, будто она отнюдь не чудовище, почти неизменно страшнее женщины, уверяющей в обратном. Это можно считать правилом. Исключения бывают, но редко.
Женевьева тяжело вздохнула и спросила:
— Где ты хранишь спиртное? Коль скоро не ошибаюсь, первый шаг очевиден: подпоить мужчину и самой слегка надраться.
— Безусловно, — подтвердил я. — И всенепременно. Вот.
Я приблизился к саквояжу, извлек початую бутылку шотландского.
— Прости, не ждал гостью. Иначе запасся бы льдом. Позвонить горничной?
— Не надо. Если ты можешь пить виски теплым, я тоже смогу.
Она приняла стакан и вызывающе предложила:
— Садись вон туда, в кресло, а я соблазнительно пристроюсь у тебя на коленях и прижмусь, и приласкаюсь, и соблазню строптивого...
— Взрослым девочкам не по возрасту забираться на колени старшим, — осклабился я. — Для такой цели гораздо лучше подходит Пенни. Между прочим, и весит поменьше твоего.
— Пенни могла бы здорово удивить любого, Дэйв... — сказала Женевьева странным голосом. Я резко повернул голову, женщина осеклась и засмеялась: — Часто гадаю: насколько умудрена собственным опытом пятнадцатилетняя дочь? Пожалуй, все родители задумываются о подобном.
— Просто милое, невинное дитя, — ответствовал я. Отхлебнув неразбавленного виски, Жвневьева раздраженно воскликнула:
— Хватит! Но потомство же мое обсуждать собирались! Подскажи, Дэйв: раздеваться сразу, единым махом, или стаскивать одежду потихоньку?
— Неужто ни Герберт, ни Ганс ни разу не проявили нетерпения? — изумился я. Дженни скривилась.
— О, Боже! Разумеется, нет. В любое время дня и ночи оба служили образцом джентльменской корректности! Очень заботливые и очень-очень сдержанные...
Внезапно моя собеседница осерчала.
— Слушай, Дэйв Клевенджер! Либо ты пособишь мне взлететь с пола и приземлиться на кровати, либо я сию минуту отправлюсь вон! И спать лягу... Сидим наедине уже битых полчаса, и ты даже не поцеловал меня!
Момент истины и миг искренности миновали. Требует поцелуя — о, боги бессмертные!
— Что ж, если дама настаивает...
Я пригнулся и облобызал Женевьеву... прошу прощения, Дженни. Оба держали в руках почти полные стаканы, а посему губы наши соприкоснулись неловко и чересчур осторожно.
— О`кей? — осведомился я, отступая и критически рассматривая итоги свершенного. Особых итогов не отмечалось. Даже помада не слишком пострадала.
Дженни пожала плечами.
— Коль скоро первый шаг в нужном направлении сделан, продолжайте лекцию, профессор. Менторским тоном я возвестил:
— Существуют и применяются на практике два основных и множество дополнительных подходов к делу. Основные сводятся к следующему. Первый... Записываете? Первый — биохимический, постепенное пробуждение и нарастание дремлющих половых инстинктов, сопровождаемое обильным поглощением жидкости, содержащей этиловый
Женевьева помолчала. Храбрости, что ли набиралась перед ужасным испытанием, на которое согласилась добровольно?
— Другого приличного платья просто не прихватила... И Пенни может проснуться, когда вернусь... Давай попробуем биохимический способ. Что снимать сначала — серьги или туфли?
— Конечно, серьги, — осклабился я. — Туфли остаются на ногах елико возможно долее. Утверждают, будто сочетание туфель и нижнего белья приводит мужчину в умоисступление... Стоп!
Женевьева прикончила виски, определила стакан куда-то на полку, сняла сережки и уже принималась распускать змейку платья.
— Что случилось? — вопросила она удивленно.
— По биохимии — пятерка, но как насчет психологии? Застежки должен распускать мужчина. Возможно, ему этого хочется. Большинство самцов неописуемо рады помочь любовнице разоблачиться. Ну-ка, повернись.
Немного поколебавшись, Дженни обратила ко мне тыл. Я прожужжал бегунком пластмассовой змейки, приступил к пуговицам. Пуговицы оказались маленькими, круглыми и верткими, а пальцы мои подрагивали, что было весьма непрофессионально и нежелательно. Тьфу! И обиднее всего, я отнюдь не вожделел к сернокислотной и цианисто-калиевой Женевьеве, чтоб ей! То ли выпивка подействовала, то ли взыграли нервы — не знаю.
— Ну, вот, — уведомил я, сдергивая вечернее платье с женских плеч. Они выглядели крепкими, приятно округлыми — и веснушчатыми, подобно физиономии.
— На данной стадии эксперимента имеешь полное право заботливо сложить убранства и водрузить куда пожелаешь... Остальное надобно комкать и живописно разбрасывать повсюду. Вещицу-другую желательно уронить на пол. Эй, что стряслось?
Женевьева развернулась и глядела в упор.
— Мог бы и пиджак для приличия скинуть, — молвила она с обидой. — Женщина обнажается, а ты стоишь при полном параде. Хоть галстук развяжи! Дай-ка, теперь я пособлю...
Она была высокой, стройной особой и двигалась весьма грациозно. Впрочем, об этом уже упоминалось.
— Ирландочка...
Пальцы Дженни теребили и дергали основательно сооруженный мною узел. Она даже не подняла головы.
— Что?..
— Безнадежная затея, Ирландочка. Чего добиться жаждешь?
Прямолинейный мой вопрос буквально ошарашил Женевьеву. Усердно трудившиеся пальцы замерли. Голос прозвучал бесцветно и невыразительно:
— Прости, не понимаю.
— Играешь в команде, не признающей правил, козочка, — продолжил я, стараясь говорить резко и внушительно. — Меня уже покупали схожим образом.