Опус в красном
Шрифт:
Мы-то предпочтём умолчать, но некие не в меру ретивые головы сочтут иначе и примутся распространяться об этом, причём, умудряясь даже поддерживать интерес на значительном временном промежутке сего, самого что ни на есть подводного мира, ибо что есть время, как ни его вода?.. А многочисленные пышнохвостые караси примутся самозабвенно заглатывать наживку, разоблачающую якобы постыдную сущность воды и благовествующую о воздухе. Кому-то будет слышаться малиновый благовест, кто-то уверует в евангелие, невдомёк, что сами-то они существуют благодаря лишь присутствию сути воздуха - кислорода растворённого в ненавистной воде. Очевидно, таково предназначение крови - служить проводником внешней субстанции,
Так или иначе, но разглашение состоялось, и не в последнюю очередь благодаря вдохновенным стараниям Раймонда Луллия. Странный, витиеватый белый человек. Выйдя из глубин абстракции, он лишь усугубил проблематику постижения сопряжения миров. Подобно той абсурдной корове, сенешаль перестал быть просто сенешалем, внезапно ощутив себя принадлежностью реальности более высокого порядка. И это по жесточайшей иронии судьбы всего лишь вследствие его разочарования в молочной железе!..
...Мало-помалу по Майорке распространилась молва о новой причуде любимца публики сенешаля Раймундо - будто бы он то пребывает в странном оцепенении, сидя запершись и ни кого не принимая у себя дома, то по несколько дней проводит в блужданиях по окрестным горам Мирамар, несмотря на то, что ранее в пристрастии к скалолазанию замечен не был. И, наконец, до двора дошла самая нелепейшая весть, что оказывается, наш повеса и бузотёр стал наведываться к францисканцам!
Каюсь, я опрометчиво упустил его из виду. О, как прекрасна была его новая возлюбленная гора Мирамар, как бережно он ступал по её тайным тропам, ведущим к удивительной вершине вновь обретённого мира! Как осторожно пеленали его окрестные ветры - импульсивные летуны стихий. Обычно я не имею привычки винить себя в чём-либо, но ведь именно с моей подачи душа Луллия оказалась раздавлена и пересмотрена перед Его ликом, что, в конечном счёте, и послужило толчком для создания им 'Ars Magna', когда в одну из ночей, проведённых на вершине, ему открылся принцип "предивной". Оставалось лишь только записать его.
Тут до поры до времени я подутратил интерес к нашему заморскому сенешалю, теперь уже убелённому сединами францисканцу, магистру и прочая, прочая... Но главное - уже к вполне состоявшемуся Разгласителю, а также убеждённому в своей правоте неутомимому миссионеру своих идей, для чего он не погнушался изучением поганых наречий и диалектов.
Как это ни прискорбно констатировать, но вследствие разглашения дух ещё сильнее вляпался в материю, и теперь его всё труднее становилось его оттуда выскребать... О, сколько бы надежд я не возлагал на исправление утраченного - тщетно!.. Вспомните хотя бы киновиарха. Вообразите: Луллий провозгласил прямой доступ к истине посредством грубого механического приспособления, комбинирующего всевозможные априорные понятия изображённые на поверхности вращающихся концентрических кругов, совмещающихся по определенным правилам, прописанным им в 'Ars Magna'. Таким образом, это оказалась одна из первых и наиболее удачных попыток смоделировать не только человеческое (если бы!), но и божественное мышление.
Серьёзная толика провидения пала ещё ниже, гидра же ощетинилась, приготовившись сделать технологический рывок. Да! Магия исчезает, государи мои, но прибывает ли вера?
В один из дней до меня дошли слухи, что Раймундо удалось-таки провернуть трансмутацию и заполучить капельку эликсира, дабы преподнести её изувеченной проказой Амброзии... О, как это было бы по-христиански! Так бы он снял с себя изрядную долю кармического гнёта за разглашение, однако телу его всё же не посчастливилось, когда на закате дней он оказался с миссионерскими
Увольте меня от пересказа произошедшего!
Белый старик во францисканском капюшоне стоит посреди грязной базарной площади в одном из "уездных" городков мусульманского средиземноморья, тяжело опираясь на толстую деревянную клюку с загнутым концом. Вокруг собралась толпа, чёрные мальчишки, кривляясь и паясничая, дёргают за полы его длинной накидки, степенные торговые мужи в белых тюрбанах недоумённо, с явно недобрыми намерениями, оглядывают странного старика. Нещадно палит чёрное солнце, разлагая и так не слишком устойчивую плоть. Старик что-то вещает на понятном им языке, с губ его то и дело слетают слова "Истина" и "Христос". Лица слушателей хмурятся ещё больше. Наивный старик! Они прекрасно знают, что есть истина, и кто такой Христос. Некоторые из них вполне даже сведущи в богословии, но их разум пролегает несколько в иной плоскости. Кто-то предпочитает снискать рай с семьюдесятью пышногрудыми и темноокими гуриями посредством неукоснительного повиновения Аллаху, кто-то метит крутолобые суфии, а кто-то посмеивается над невежеством всех остальных, изрядно поднаторев в Каббале. Сумасбродный Алеф26 шокирует белокожую с отвислым задом Бину27, скандируя что есть мочи "йуд-хей-вау-хей28". Они знают всё, их взаимоотношения с Создателем выверены и дальновидны, к чему им какой-то Христос - иудейский неврастеник с проповедью абсурдной любви.
То и дело ветер принимается поднимать песчаную бурю, разя дыхательные пути запахом пряностей и верблюжьего навоза. В одной из ощетинившихся молекул, царапающих носоглотку постаревшего и сгорбившегося Раймундо, пребываюсь Я: обоняние - вот моя стихия на сегодня!
– Сенешаль!
– окликиваю я полоумного старца.
Его реакция отсутствует.
– Раймундо!
– делаю я второй заход.
Эмоции равны нулю.
– Возлюбленный!
– пробую я последнее средство...
Реакция его настораживает.
Он прерывает свой сказ и оборачивается, будто пытаясь брезгливо отпихнуть своим посохом что-то невидимое, некую гипотетически лежащую на земле верблюжью лепёшку, одновременно защищая свой нос от незванных посягательств широким рукавом францисканского балдахина.
Я распознан.
Моя гордыня ничтожна в сравнении с его брезгливостью, мне не привыкать, я довольствуюсь малым:
– Ну, вот и свиделись! А, любезнейший?
– он меня слышит, теперь я знаю точно.
– Иисусе Христе! Любленный, да разлюбленный! Изыди, Кровавый!.. нехотя откликается Луллий, не дрогнув ни единым мускулом.
– Вот ещё... И не такой уж и кровавый... Я и пришёл-то тебя предостеречь. Кстати, о крови - как долго ты ещё собираешься здесь проповедовать? Уж не загладить ли своё Разглашение ты намереваешься?
– Удивительные козни! И снова этот бес-спаситель...
– бормочет про себя старик, обращаясь исключительно к себе, как если бы меня не существовало.
Он невменяем. Но мы-то знаем...
– Так, старина... Оглядись вокруг - ну перед кем ты мечешь бисер? Кое-кто из них уже вовсю шарится по сторонам, выискивая камень. Этого ты ждёшь?
– Жизнь за Христа! Смерть за Христа! Любовь во Христе!..
– Великолепно. Шанс у мира есть, валяется в пыли, надо его только подобрать. Я дам тебе его. Не желаешь ли ознакомиться?
– Валяй. Но только быстро!
– резко обернувшись, с неизвестно откуда прибывшей силой роняет Раймонд.
Слова не мальчика, но мужа! Хотя...
Алеф Цимцум. Сокращение Первое.
Методика такова:
"Отдай, отринь, не умались,
Известняком по углю чёркай,
Завидуй Богу, не стыдись