Оптимисты
Шрифт:
— Я купил вина, — сказал он.
Она покосилась на пакет.
— Вы опять собираетесь задавать вопросы? Если вы собираетесь продолжать…
— Я пришел попросить прощения, — произнес он, — потому что понимаю, что все это вас не касается. Что заниматься Рузинданой действительно не ваше дело.
— И не ваше, — сказала она.
— Я пришел попросить у вас прощения, — повторил он.
— Прощения?
— Да. Извините меня.
Он следил, как она обдумывает его слова (обдумывает что-то); затем, повернувшись, Лоренсия пошла в квартиру.
— К нам пришли гости, — объявила
Клем последовал за ней на кухню. Посередине комнаты был стол, освещенный по центру лампой; у стола сидел Эмиль и, раскачивая ногой, читал комикс. Увидев Клема, он обрадовался и тут же потащил его в свою комнату похвастаться полученным на прошлый день рождения гоночным велосипедом ярко-вишневого цвета, стоявшим у стены под портретом непобедимого чемпиона Эдди Меркса [54] . Хоть Клем и не ездил на велосипедах много лет и плохо в них разбирался, ему было ясно, что велосипед — дорогой, особенно для ребенка, которому он станет мал через год. Он слушал объяснения Эмиля про скорости, специальные сплавы.
54
Эдди Меркс(р. 1945) — знаменитый шоссейный велогонщик из Бельгии, получивший прозвище Каннибал из-за того, что старался выиграть каждую гонку, в которой принимал участие.
— Это один из самых лучших велосипедов, какие я видел, — сказал он.
Чей подарок, Клем не стал спрашивать. Хотелось думать, что это Лоренсия сэкономила сыну на подарок из своей зарплаты в ФИА.
На кухне, орудуя ножом с длинным лезвием и топориком, Лоренсия разделывала купленную ими в гастрономе курицу, потом обваляла кусочки в муке и смеси приправ. Пахло горячим маслом, к его запаху примешивался бумажный аромат варящегося на пару риса. Откупорив бутылку белого вина, Клем поставил стакан рядом с разделочной доской.
— Спасибо, — поблагодарила она.
— Вы за пальцы не боитесь? — спросил он.
Она помотала головой. Одна щека была испачкана мукой. Клем присел к столу рядом с Эмилем. Дверной проем за спиной мальчика был завешен красной или красно-коричневой шторой. Они разговаривали с Эмилем о музыке, велосипедах и комиксах. Лоренсия жарила курицу, масло на сковородке брызгалось и шипело. Без четверти восемь они сели ужинать. Клем подлил в стаканы вина. Ужин получился очень вкусный, и он сказал это три или четыре раза. Она спросила, готовит ли он дома, в Лондоне.
— Я редко бываю дома, — сказал Клем и признался, что готовить частенько лень и он обходится консервами.
— Как медведь, — сказала она.
— Почему медведь?
— Мы смотрели фильм про медведей, как они выискивают продукты в мусорных кучах, — сказала она, — А когда находят недоеденную консервную банку, то осторожно вылизывают ее длинным языком.
Эмиль хихикнул.
— Именно так, — подтвердил Клем.
Покончив с едой, они оставили посуду и перешли в гостиную. У стены напротив окна стояло пианино, и Эмиль сыграл на нем пьесу; Клем поаплодировал. Затем, устроившись на диване, они смотрели телевизор, пока Эмилю не пришло время спать. Вернувшись
— Зачем вы, оставьте, — сказала она, вернувшись из спальни Эмиля и застав его у мойки.
— Уже почти все, — вытирая руки и поворачиваясь, ответил он.
Она стояла в проеме кухонной двери, и он опять, как и приближаясь к ней впервые у входа в «Марсианский пейзаж», отметил, как она одинока и с какой гордостью это скрывает.
— Еще немного вина осталось, — сказал он, — Хватит по стаканчику.
— Вам нужно скоро уходить, — сказала она.
— Я знаю.
Он разлил остатки вина; вернувшись в гостиную, они уселись на диван. Телевизор Лоренсия не выключила.
— Он лучше засыпает со звуком, — объяснила она.
— Он сильно скучает по отцу?
Она пожала плечами:
— Эмиль редко о нем говорит. Думает, что это меня расстраивает.
— Разве это не так?
— Я не хочу жить прошлым.
— А будущим?
— Будущего я не боюсь.
— Вам совсем немного было, когда вы сюда приехали.
— Семнадцать.
— Семнадцать — это очень мало.
— Угу.
— Наверное, было ужасно трудно.
— Думаете, можете представить?
— Думаю, немного могу.
— Нет, — сказала она. — Не можете.
Он не согласился, хотя опасался, что она права. Ну как он мог это представить? Но потом подумал, что попытаться представить — это уже важно, и сказал ей об этом.
Она спросила о его работе. Он начал рассказывать, в основном о первых годах работы, о смешных случаях поры ученичества; потом — о том, как ему повезло и он оказался в четыре часа утра в отеле в Луббоке, штат Техас, в одной комнате с измученным предвыборной кампанией Рональдом Рейганом. После этого шесть-семь месяцев в году он начал проводить в командировках.
— В зонах военных действий?
Ездил, куда посылало начальство, сказал он. Много всего разного фотографировал. Ярмарку лошадей в Камарге. Беспорядки в Карачи. Карнавал Рио. Слепого писателя Хорхе Луи Борхеса. Сфотографировал пятнадцатилетнюю тамильскую террористку-самоубийцу после того, как не сработала прикрепленная на ее поясе бомба. Эта фотография, на которой девчушка стояла между двух солдат, каждый из которых едва ли был старше ее, попала на обложку «Тайма».
— Ее провал сослужил вам хорошую службу, — сказала Лоренсия, но яда в ее голосе не было.
Он согласился с ней.
— А вы вспоминаете потом этих людей? — спросила она.
— Иногда.
Об апреле он не рассказал, избегал даже близко затронуть эту тему. По телевизору началась спортивная программа. Они посмотрели начало забега, потом Лоренсия выключила экран.
— Уже уснул, — сказала она.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал Клем.
Лоренсия кивнула.
Он наклонился и поцеловал ее в губы. Будто собираясь оттолкнуть, ее рука оказалась между ними, но отпора не последовало. Он погладил ее и пододвинулся ближе, потом начал расстегивать пуговицы на ее рубашке.