Оптимисты
Шрифт:
— Не знаю, — сказал Клем. Он увидел, что Лоренсия Карамера отвернулась и смотрела теперь в дальний угол кафе, — А вы не хотите взглянуть? — спросил он.
Она не обратила на него внимания. Он вновь перевел взгляд на Рузиндану.
— Есть свидетели, — сказал он, — свидетели, которые покажут, что вы возглавляли убийц. Подбадривали их, когда они устали убивать, приказали не оставить полупустой ни одной могилы. Люди, которые подтвердят, что вы раздавали оружие и улыбались.
Рядом со стулом бургомистра лежала авоська с продуктами. Клем увидел апельсины, шоколадку, что-то завернутое в вощеную бумагу — мясо или рыба.
— Послушайте, —
— Одна из свидетельниц, — сказал Клем, — десятилетняя девочка.
— Девчонка? — Он засмеялся. — Малолетка? Так она скажет все, что ей велят.
— Тогда пусть он скажет, — потребовал Клем. — Я хочу услышать от него, что все это — ложь.
Рузиндана потряс головой. Казалось, он слушает смутно знакомый ему рассказ, повествование о людском безумии, внимая которому можно вздохнуть и покачать головой. Сквозь не совсем чистые линзы очков его глаза остановились на Клеме. Он улыбнулся широкой, печальной улыбкой.
— Скажите, — мягко произнес он, — подарил ли вам Господь детей?
— Удачный вопрос, — ответил Клем, — я как раз собирался спросить, было ли убивать детей неприятнее, чем взрослых, или, когда резня уже началась, становится все равно?
Молодой человек перегнулся через стол. Протянутый указательный палец дрожал в пяти сантиметрах от носа Клема.
— Думаешь, мы позволим оскорблять себя? У тебя нет стыда! Или мозгов!
Он встал, схватив старика за рукав так, что тому тоже пришлось подняться. Женщина продолжала сидеть, по-прежнему не обращая ни на кого внимания.
Клем собрал снимки, сложил их обратно в папку, защелкнул замок. Молодому человеку он сказал:
— Я не собираюсь оскорблять вас. Вас я даже не знаю.
Он вышел из кафе, подошел к церковным ступеням, присел в тени и, закурив, стал ждать. И это все? Все уже кончилось? Куда девался его гнев? Его правота? Выплеснутая на бедного Паулюса ярость? Встреча, которую он так долго рисовал в воображении, провалилась абсолютно неожиданным для него образом. Почему он не взобрался на стул и не объявил всему кафе, что здесь, среди них, в окружении плакатов с работами Уорхола [52] и Лихтенштейна [53] , сидит организатор и исполнитель геноцида? Однако трудно было поверить, что лежавший у него в бумажнике снимок был сделан с его недавнего соседа в кафе. Куда девался уверенный в своей блестящей карьере политик: нынче он больше напоминал ученого на пенсии, бывшего специалиста по квазарам или вавилонским династиям — рассеянного, постоянно теряющего ключи от дома чудака. Порочному чудовищу не подобает появляться в образе престарелого родственника, отдыхающего с авоськой по дороге с рынка. Казалось, противник, с которым он желал схватиться, перестал существовать. Будто, пока ангел возмездия Клем, сложив крылья и откинув в сторону меч, копался, покрываясь мхом забвения, в садике, время нашло его жертве безопасный приют.
52
Уорхол,Энди (Анджей
53
Лихтенштейн,Рой (1923–1997) — американский художник, также стоял у истоков поп-арта.
Они показались на улице через четверть часа. По-видимому, после его ухода они успели сказать друг другу все, что хотели сказать. Мужчины ушли вместе, а Лоренсия Карамера осталась стоять на тротуаре у входа. Ее присутствие, намеренное или нет, решительно покончило с размышлениями Клема, не последовать ли за Рузинданой; он не мог пойти за мужчинами так, чтобы не пройти мимо нее. Он смотрел, как она провела рукой по лбу, отряхнула что-то с рукава черно-серого жакета, оглядела улицу. Как только мужчины скрылись, он направился к ней. Не желая испугать, он окликнул ее по имени еще издали, но она все равно испугалась — повторная встреча с ним в ее планы точно не входила.
— Я хочу поблагодарить вас, — сказал он.
— Меня?
— За то, что вы помогли мне с этой встречей.
— А что мне оставалось делать?
— Они на вас рассердились?
— Что вам от меня нужно?
— Кто этот молодой человек?
— Уходите, — сказала она.
— Это сын Рузинданы?
Она покачала головой.
— А у него есть сыновья?
— Они умерли.
— Как?
— Я не знаю.
— А все-таки?
— В лагерях.
— Лагерях беженцев?
Она кивнула головой.
— А что с ними случилось?
— Может, болели. Может, их кто-то убил. Вы журналист, вы и узнавайте.
— Вы их знали?
— Это не мое дело, — сказала она. — Почему вы стараетесь меня в это втянуть?
— Его обвиняют в страшных преступлениях, — сказал Клем.
— Вы обвиняете.
— Его обвиняет Международный трибунал.
— Это была война.
— Война? Это было убийство!
Слово «assassinat!» ударило ее наотмашь. Он заметил, как она напряглась, полезла в сумочку за сигаретами. Клем поднес зажигалку к ее зажатой в губах сигарете и спросил:
— Вы верите, что он невиновен?
— Он — старик, — сказала она, — Вы видели. Старый, больной человек.
— Его будут судить, — сказал Клем.
— Возможно.
— И осудят.
— У него все еще есть там друзья. Влиятельные люди.
— Это будет не важно.
— Все это, — сказала она, — будет не важно.
С тротуара напротив на них смотрел мальчик в коротких шортах и свежевыглаженной рубашке. Лоуренсия жестом велела ему подождать.
— Это ваш? — спросил Клем. Да, сказала она.
— Он здесь вырос?
— Здесь.
— Мне бы хотелось поговорить с вами.
— Мы уже поговорили.
— Поговорить еще раз.
— Зачем?
— Потому что я никому, кроме вас, не доверяю.
— Что ж, мне благодарить вас за это?
— Можно нам встретиться завтра?
— Я работаю.
— После работы.
— Я поведу его в бассейн.
— Мальчика?
— Да.
— Как его зовут?
— Эмиль.
— Я встречу вас у бассейна.
— Это невозможно.