Опоздавшая молодежь
Шрифт:
Предсказания Тоёхико Савада почти полностью подтвердили радио, телевидение, газеты и еженедельники. Нельзя сказать, что они поддержали нас, но во всяком случае, не появилось статей или передач, в которых на меня возлагалась бы вина за самоубийство студента. Прогрессивные деятели культуры тоже перестали говорить о нас. Они инстинктивно остро почувствовали, где лежит тот опасный рубеж, переступив который можно оказаться в топком болоте политики. И студенты постепенно отвели от нас с Тоёхико Савада острие своих политических атак. В университете перестали раздаваться резкие голоса возмущения в наш адрес. Все это, вместе взятое, впервые заставило меня критически оценить свои мысли, относившиеся к
Были радио- и телевизионные компании, которые в своих передачах, не связывая меня с мрачным самоубийством Митихико Фукасэ, восторженно рисовали «раскаявшегося участника студенческого движения, который поднялся по лестнице блестящей карьеры и вот-вот должен жениться на дочери политика». Это относилось к передачам частных компаний, и в первую очередь к популярным телевизионным программам, поддерживаемым крупными рекламодателями, в общем, к таким компаниям, коммерческий характер которых был виден невооруженным глазом. Что касается не менее популярных (благодаря своей непристойности) еженедельников, то эта низкопробная пресса изображала меня самого мрачной трагической личностью, вовлеченной в студенческое движение по слабости и бесхарактерности. И, откровенно говоря, читая и слушая все это, я чувствовал, что впервые узнаю правду о себе. Хотя эгоизм помог мне постепенно забыть все, чего я не хотел помнить.
Именно тогда мне удалось наконец проанализировать, что происходит. Я сделал это, опираясь на метод анализа, предложенный в репортаже о телевизионном мире Соединенных Штатов, который прочел по долгу службы, как секретарь Тоёхико Савада.
Моя работа в качестве секретаря депутата парламента заключалась в том, что я отыскивал в книгах и прессе на английском и французском языках материалы об отношениях между средствами массовой коммуникации и политическими деятелями вообще и депутатом Савада в частности. Я вырезал все без исключения — и крупные, и самые, казалось бы, незначительные заметки, и каждую неделю представлял письменный обзор. Мой политик вынашивал честолюбивые замыслы завоевать средства массовой коммуникации и, используя их в качестве орудия, сделать головокружительную карьеру.
Просматривая сообщения о предпринимательстве в области телевидения, я наткнулся на слово «минорный». «Телевидение с момента своего возникновения является средством рекламы, а не средством искусства. Рекламодатель же заинтересован лишь в продаже товара и никак не в драме, связывающей возможности потенциального покупателя. Рекламодателю абсолютно нежелательно, чтобы потенциальному покупателю показывали минорную программу и тем самым охлаждали его желание делать покупки. Поэтому телевизионные программы должны быть мажорными и полными оптимизма». Так рассуждал раздраженный, видимо, американский драматург, пишущий для телевидения.
Я был арестован и подвергнут пытке, мой палач покончил с собой — ситуация явно минорная. Но те, кто занимался рекламой, используя этот инцидент, чтобы продать товары рекламодателей, постарались представить мою жизнь и мои идеи в мажорном свете. Выход они нашли в моей женитьбе на дочери политика. И наоборот, корреспонденты популярных журналов, заинтересованные лишь в том, чтобы привлечь читателя, а совсем не в продаже каких-либо товаров, превратили
Я подумал, что моя молодость в самом деле минорна. Да и жизнь молодых людей вокруг тоже достаточно минорна. Даже если я в самом деле женюсь на Икуко Савада, это будет брак минорного юноши с минорной девушкой. Минорный брак. И другой минорный юноша — лже-Джери Луис лишь завершит построение минорного треугольника.
И наоборот, я, юноша, занимающийся политикой, стремлюсь подняться по лестнице политической карьеры. Я сам хочу продать себя, как товар. Я сам должен себя рекламировать. Появившись в парламентской Комиссии по вопросам образования в качестве пострадавшего в инциденте с незаконным арестом, я сыграл свою роль для прессы и явно показал себя минорным человеком. На этом можно поставить точку. Чтобы сделать первый шаг на политическом поприще, нужно мажорными средствами заявить о себе, как о товаре. Нужно подогреть у людей желание купить меня.
Я разузнал, что Тоёхико Савада вынашивает план стать директором одной из телевизионных компаний, с которой он поддерживал тесную связь. И тогда у меня созрело решение. Вслед за ним я проникну в эту компанию и начну себя мажорно рекламировать. Если точка зрения американского автора телевизионных драм правильна, то, когда я с мажорными словами и мажорным лицом появлюсь на телеэкранах, рекламодатели не скорчат кислой мины, потому что их товар будет вмиг продан. Ну и я тоже смогу продать себя. Я мог бы выступать в такой, например, программе: «Текущие события. Комментарий представителя молодого поколения. Интервью с молодежью». В Японии, зараженной минорной молодежью, я буду выискивать голоса малочисленной, а может быть, и не существующей вовсе мажорной молодежи. Моя программа произведет огромное впечатление на всех, кто занимается телевидением, я разрекламирую себя и смогу выгодно продать.
Вначале мои идеи не выходили за пределы мечтаний. Но когда Тоёхико Савада действительно вошел в руководство телевизионной компании, они перестали быть мечтами. По крайней мере, я стал думать над тем, как их воплотить в конкретный план наступления.
Я терпеливо ждал подходящего случая. Комиссия по вопросам образования сделала мне рекламу. Я уже не был совершенно неизвестной личностью. Мое имя не меньше чем в течение года должно было оставаться в памяти людей, любящих скандалы. Задача состояла в том, чтобы использовать ситуацию и не дать проскользнуть счастливому случаю между пальцами. Счастливый случай должен был представить мне политик.
Раньше, чем рассказать о том, как представился такой случай, я должен вспомнить о голосе вопрошающем, голосе протеста в связи с нашей победой в Комиссии. Он пришел ко мне не из прессы, не по радио или телевидению — это был голос лишь одного человека. Как мне теперь представляется, этот слабый, тоненький голосок глубоко вонзился в меня, как впивается клещ в тело собаки, навсегда завладел уголком в моем сознании и беспрерывно зудел.
После окончания работы Комиссии, поздно ночью Икуко Савада принесла мне, на второй этаж гаража, телеграмму. Дочь политика приняла ее по телефону и на клочке бумаги неразборчиво записала твердым карандашом:
«Ты, брат, и вправду так страдаешь, что обидчик должен покончить с собой? И сейчас страдаешь? Ответь».
Комедия и трагедия — как тут не заплакать? Дубовая башка, этот брат, подумал я. Я попытался горько улыбнуться, посмотрев на Икуко Савада, но дочь политика отвергла меня и, чтобы отвергнуть и мою улыбку, поспешно сказала с каменным лицом:
— Я не думала, что для тебя это будет таким ударом, что ты так почувствуешь одиночество. Прости, прости.
Отверстия, откуда выползала моя натянутая улыбка, заполнились слезами.