Опоздавшая молодежь
Шрифт:
— Придется пригласить свидетеля, — сказал я поднявшись.
Все замерли в напряжении. Операторы нацелили на меня свои телевизионные камеры. А я оставался бесчувственным и скованным, как больная собака, и, глядя на свое отражение в объективах телекамер, думал, что похож еще на маленького оловянного солдатика.
— Я намеренно скрывал существование этого свидетеля. Мне было неприятно рассказывать о нем. Но теперь мне бы хотелось, чтобы пригласили этого человека в качестве свидетеля. Он не студент. Он бродяга. Его привели в общежитие, и он выполнил роль палача. Его привели именно те, кто только что произносил
Зал пришел в движение. Я видел, как страх и растерянность снова охватили Митихико Фукасэ и Наоси Омори. Из потенциально раскаявшегося я опять превратился для них в противника, перешедшего вдруг в бешеное наступление. Тоёхико Савада моментально подхватил мое предложение. К нему снова вернулся боевой дух, он стал коварным и деятельным. Я вдруг подумал, не обманул ли меня Тоёхико Савада? Но отступать было поздно. Я сломя голову переступил черту, которую сам же установил для себя. Так что, скорее, я сам обманул себя. Я стану бесстыдным настолько, чтобы дать необходимые показания о том позоре, который случился со мной. И вот я делаю свое главное, бесстыдное заявление, уже не прибегая ни к каким недомолвкам…
Когда председатель Комиссии объявил заседание закрытым, нас с Тоёхико Савада плотным кольцом окружили журналисты. Мой позор выплыл наружу. И у меня больше не было причин отметать их любопытство. Я стоял, точно обнаженный, под горячим душем вопросов возбужденных журналистов и возбужденных политиков, до предела усталый, злой, испытывая в самой глубине своего тела тревогу, отчаянную тревогу, и отвечал на бесконечные вопросы. Так мне удалось укрыться за спину выпроваживающего их Тоёхико Савада и выскользнуть из помещения.
В старом зеркале, вделанном в дверь темной приемной, отразилось потное, с потеками грязи, точно я плакал, красное и перекошенное лицо. «Да, — подумал я, — требуется немалая смелость, чтобы признать это лицо своим».
— Ну что ж, надо найти его, этого бродягу! — беззаботно, громким голосом сказал политик, увидев, как я остановился, потрясенный, у зеркала. Потом он затрясся в беспричинном хохоте.
Я изъявил полную готовность немедленно приступить к поискам. Ведь я был именно тем, кто отражался в этом маленьком тусклом зеркале, и, следовательно, политик обращался ко мне.
— Да. Надо найти его и побыстрее! — поддержал я политика. Хохотать, как он, у меня не было желания.
Тоёхико Савада, нарушив твердое обещание, данное журналистам, потребовал вмешательства полиции, и вечером в пятницу мы допоздна совещались с полицейским чиновником. Мне было приятно сознание, что я частным образом прибегаю к помощи полиции. Кажется, ни Наоси Омори, ни Митихико Фукасэ не избежали неофициального допроса в полиции. Время от времени в комнате, где мы совещались, раздавался телефонный звонок, и каждый раз полицейский простодушно, как воробей, с потерянным видом докладывал политику:
— Господин Савада, эти парни из студенческой лиги все еще не открывают рта. Законы никуда не годятся. Они связывают полицейского по рукам и ногам. Полицейский оказывается связанным раньше преступника, и вот…
Поздно вечером Тоёхико Савада довез меня в своем роскошном «мерседесе» до Синдзюку. Это было самой большой любезностью,
Выйдя из корейского ресторана, я потратил целых три часа, прежде чем добрался до своей комнаты на втором этаже гаража. Чтобы избавиться от чувства одиночества, глубоко засевшего во мне, точно тяжелая болезнь, я брел по ночным улицам, разыскивая прозрачные блестящие кристаллики, розовевшие от соприкосновения с воздухом. Это произошло со мной впервые после того, как Кан Мён Чхи выбросил тогда, в Кобе, из окна мой шприц.
В гараже стоял лишь «фольксваген», грязный и ободранный, похожий на мертвое животное. Когда я поднимался по лестнице, распахнулась дверь и меня ослепил поток света. Я даже застонал от резкой боли в глазах.
— Я гнала его, а он не уходит, — крикнула мне Икуко Савада. — Говорит, ему нужно поговорить с тобой по душам.
Я увидел лже-Джери Луиса в безвкусном ярком свитере и темном пиджаке, вполне мужском, и Икуко в эластичных брюках. Они сидели на тахте в моей комнате. Похоже, лже-Джери Луис был немного бледен. Он смотрел на меня красивыми чистыми глазами, как змея, беспрерывно поводя розовым языком. На тревожно напряженных щеках резко выделялись ямочки. Я заметил, что лже-Джери Луис подводит брови тушью. Для встречи со мной он, несомненно, постарался придать себе мужественности.
— Я обещал ничего не говорить Икуко, но, кажется, предупредил тебя, чтобы ты больше не искал с ней встреч? — сказал я зло вместо приветствия.
— Я сам рассказал ей, что я гомосексуалист. И мне теперь не нужно беспокоиться о том, чтобы скрывать от тебя наши отношения. Мне сейчас стало так спокойно и хорошо. И я тебя уже не боюсь, — сказал лже-Джери Луис бесстрастным и вялым, как у старика, голосом. — Весь вопрос был в том, чтобы решиться рассказать. Но я решился. И теперь я тебя совсем не боюсь.
— Философ, — сказала Икуко Савада, притягивая к себе маленькую, хорошей формы голову лже-Джери Луиса, точно специально созданную, чтобы нежно гладить ее. — Я как-то читала в калифорнийском философском журнале занимательные истории Джека Керуака и Дайсэцу Судзуки о дзэн-буддизме, там тоже было об этом.
— Я тебя видел сегодня по телевизору. И я подумал, что ты все это сделал, чтобы наконец спрятаться в каком-нибудь тихом местечке. Я все понял, — серьезно сказал лже-Джери Луис.
— В тихом местечке? Чепуха. Чтобы спрятаться в аду.