Операция "Ы"

Иванов Виктор

Конечно же, Дуб был отчасти, как и все студенты, мечтателем. Но и реализма ему хватало, потому что на случай возможного провала у него были продуманы и отра­ботаны все версии оправдания и возможного бегства. Но до провала было еще далеко.

— Принцип работы синхрофазатрона! — вещал в дев­ственно чистый эфир Дуб.

— Костя! Как слышимость? Как слышно? Наверное, Костя-мастер, как всегда, замешкался и не

торопился с ответом.

— Как меня слышишь? Прием!

Дуб легким щелчком переключил свое радиоустройство

на прием.

Костя прошипел в эфире:

— Понял-понял, слышу тебя нормально, нормально слышу тебя. Отвечаю на первый вопрос седьмого билета...

Затянувшись папироской, Костя раскрыл громадный фолиант на нужной странице и стал диктовать:

— «В основу работы синхрофазатрона... положен... принцип... ускорения... заряженных... частиц...»

Дуб торжествовал. Система работала! Сделав несколько приседаний и размяв затекшие руки и плечи, Дуб позволил себе прилечь. Информация, передаваемая Костей, обте­кала клеточки его головного мозга замысловатым тече­нием, совершала плавный круг, и плыла куда-то дальше.

В эту самую незадачливую минуту в комнату Дуба ворвался, как фурия, Шурик.

— Дуб!

Дуб от неожиданности растерялся:

— А?

Шурик был запрограммирован, как охотничья собака, взявшая след, не замечающая ничего вокруг себя, что выходило бы за рамки погони за ускользающей дичью:

— Конспект есть?

Не сразу, постепенно приходя в себя, Дуб привстал с койки и пошел тараном на незванного гостя:

— Нет у меня никаких конспектов! Конспектов ника­ких нет! Не мешай!

— А чего ты слушаешь?..

Только сейчас Шурик обратил внимание на странный наряд Дуба.

— Ван Клиберна... Не мешай! Иди!

Дуб неостановимо выталкивал Шурика из комнаты. Неизбежность и безысходность привела Шурика в ин­ститутскую библиотеку. Получив необъятных размеров учебник он, прозрев, понял, что ему не осилить этот зло­счастный фолиант за несколько часов, и что экзамен ему придется сдавать в другой, неопределенный день.

Шурик, потеряв молодецкую упругость шага, обречен­но брел по институтскому скверу.

Там-сям ему встречались читающие нечто студенты. Шурик каждый раз бросал исполненный надежды взгляд в читаемое, и всякий раз это было не то. Грамотный люд читал все подряд, но это было в данную минуту так далеко от спасительной цели Шурика, что он всерьез стал думать о каре небесной за какие-то его, одному Богу известные, грехи.

— Здорово, Шурик!

Столкнувшись с кем-то, Шурик уже машинально спра­шивал:

— Здорово! Слушай, а у тебя есть?.. Л... Я у тебя уже спрашивал.

Мир был против Шурика. Читали все, читали повсюду: в парке, у газетного киоска, на трамвайных остановках, казалось, читал весь город! Весь город был обращен в чи­тальный зал какой-то невероятной библиотеки, но злой рок витал только над одним бедным Шуриком — студентом,

вовремя не озаботившимся ведением конспекта. Бедный Шурик про себя уже говорил некие клятвенные слова небесным силам. Что теперь уж он все понял и все осознал, что с этой минуты он обязательно и неукоснительно испра­вится, станет вести собственный, самый достоверный и

по­дробный, самый лучший на потоке конспект по всем дис­циплинам, и в том числе по той, испытаниям в которой он скоро должен быть подвергнут самым жестоким образом... Что уж он-то непременно станет одалживать всех без исключения своим конспектом, что на крайний случай он заведет их два.

Судьба вела Шурика домой, где ему было уготовано корпеть над учебником неопределенное время. На трам­вайной остановке его взгляд совершенно нечаянно, скорее по инерции, упал не нечто показавшееся жизненно важ­ным, нужным.

Конспект!

Это был он!

«Лекция первая. Введение в курс...»

* * *

Выйдем из внутреннего мира мыслей исстрадавшегося Шурика и обратим внимание на двух славных девчушек, примечательных хотя бы уж тем, что были они очень симпатичные! Одна повыше, другая пониже, с разным цветом волос, с разными прическами, они — головка к го­ловке — склонились над тетрадью с математическими фор­мулами и замысловатыми для простого читателя описания­ми этих самых формул.

Ту, что повыше, звали Лидой, ту, что пониже — Ири­ной. Лида, судя по всему, руководила дружбой, Ирина же была влекомой авторитетом своей подруги, а также тем, что Лида была от природы симпатичной.

Ирину это порой раздражало: на Лиду (про себя она порой звала ее зло: «Лидка») обращали внимание ребята больше, чем на нее. Танцевать ее приглашали чаще. С ней вежливо и улыбчиво здоровались, а Ирине бросали: «Привет!»

У Лиды и платье сидело по фигуре лучше...

И Лида жила с родителями в шикарной отдельной двухкомнатной квартире, а Ирина мыкалась с шестью такими же, как и она, иногородними девушками в одной комнатке в общежитии. Лиде вежливо уступали дорогу и место в транспорте, Ирина же довольствовалась ролью подружки красивой девушки.

Лида была простодушна и не имела тайн, Ирина же считала ее скрытной и все время пытала подругу на пред­мет откровений в любовных историях. Лида, смеясь, уходи­ла от подобных тем.

Ирина дулась, обижалась, на время прекращала об­щение.

Через два дня, наплакавшись в подушку и нажало­вавшись самой себе на злосчастную судьбу, первой бежала мириться.

Лида взвалила на себя тяжелое бремя дружбы с Ириной, которое она и не считала бременем. «Просто у нее такой характер» — оправдывала подругу Лида. Вот и сейчас она делилась с подругой тем, что «тянула» ее по физике, совме­стно штудируя конспект, который сама же аккуратным школьным почерком вела все лекции.