Операция «Танненберг»
Шрифт:
– В чем дело, Аделаида? Что ты себе позволяешь?
– Отстань! – ответ княжны был краток.
Он не отстал. Вытянул Агделайду Краковскую наружу. За ногу, за руку…
– Нет уж, послушай меня, жена. До тех пор пока я тут воевода…
– Ф-ф-фоевода! – презрительно, будто оскорбление, фыркнула княжна.
Княж-ж-жна…
– …и пока дружина при мне, не смей вносить смуту. Не нарывайся, жена.
– Смуту? – Глазки полячки прищурились. – Да ты еще не видел смуты, Вацлав. Той смуты, которую я могу устроить. Сейчас я тебе покажу смуту! Всем вам покажу. Такую
Лицо Аделаиды снова пылало от гнева.
– Освальд! – позвала малопольская княжна. – Пан Освальд Добжиньский!
Добжинец подошел, пялясь в изумлении на разъяренную землячку-полячку.
– Чего это она, Вацлав?
Подбежала встревоженная Ядвига. Остальные тоже подтягивались.
В воздухе запахло… Нехорошо, в общем, запахло.
– Агделайда, уймись, – холодно сказал Бурцев. – Хуже ведь будет.
Агделайда Краковская униматься не желала.
– Пан Освальд Добжиньский, известно ли тебе, что твой обожаемый воевода спал с твоей женой? – звонко и торжественно объявила княжна.
– Ты бредишь, Агделайдушка? – сначала в словах пана звучало сочувствие.
– О, нет, благородный пан. Я видела все собственными глазами. Не веришь мне – спроси у Вацлава. И у Ядвиги. О заброшенной кульмской мельнице спроси. Только в глаза им смотри повнимательней, чтоб не соврали, любовнички.
Освальд нахмурился:
– Это правда?
Взгляд на Ядвигу, взгляд на Бурцева.
– Ядвига? Вацлав?
Ядвига смотрела спокойно, наивно и невинно. Бурцев так не умел.
– Ядвига тогда еще не была твоей женой, Освальд, – сказал Бурцев.
– Но она уже была моей, – сказал Освальд.
– Я об этом знать не мог. На Кульмский турнир ты, как и я, прибыл тайным рыцарем и никому не открывал ни лица, ни имени.
– Было?! – с ненавистью выдавил Освальд. – Значит, все-таки было?! И ты молчал, Вацлав?
Поляк снова глянул на Ядвигу:
– И вы вдвоем молчали? Все это время?
– Освальд, успокойся. Не горячись.
– Молчали… не говорили…
Вообще-то о таком не принято рассказывать. Тем более вспыльчивым ребятам, вроде пана Освальда. Или все же стоило обсудить это раньше? Наверное, стоило. Но…
– Что бы это изменило? Если б сказали? Ну, узнал бы ты. Ну, перессорились бы мы. Не сейчас – раньше. И кому от этого легче?
– Не говорили… Мне… Ничего…
Это была нет, не ревность даже обманутого мужа. Удивление. Недоумение. Обида. Злость. И всепоглощающая ярость.
В сторонке улыбалась малопольская княжна. Агделайда Краковская знала, как мстить. И куда бить, знала. Коварная дочь Лешко Белого попала не в бровь, а в глаз. Точнехонько.
Да, ситуевина! Бурцев сокрушенно покачал головой. Он-то за столько лет и думать забыл о той ночи на Кульмской мельнице. О ночи, проведенной в хмельном угаре и в сладких объятиях Ядвиги Кульмской – опытной мастерицы любовных утех без любви. Да, по большому счету, Бурцев никогда и не придавал случившемуся большого значения. Ну, было. По пьяни. Случайно. Когда добжиньский рыцарь еще не был связан никакими обязательствами с постельной разведчицей Ядвигой Кульмской.
Ну,
И все же…
Все же Бурцев чувствовал себя сейчас препаршиво. Предатель – не предатель, подлец – не подлец, а как-то так, этак… Такое бывает. И до чего ж неприятно такое.
Крепкая мужская дружба рушилась. Из-за былого грешка одной девчонки. Из-за несдержанного язычка другой.
– Молчали… вы… оба…
Добжинец – красный, дрожащий, взбешенный – выступил вперед. Сжал кулаки. «Хорошо, что меча сейчас у Освальда нет», – пронеслось в голове Бурцева. Меч был у него, но трофейное оружие Бурцев демонстративно сунул за пояс. Небольшая – нерабочая и незаточенная – часть клинка у самой крестовины, в общем-то, позволяла носить меч вот так, по-пацанячьи, без ножен. С известной долей осторожности, конечно.
– Освальд, я не собираюсь с тобой драться.
Добжиньский рыцарь, однако, пер на него, как танк.
– Освальд, не дури! – пробасил рядом Гаврила.
Поляк даже не взглянул в его сторону. Поляк видел сейчас только Бурцева. И Ядвигу. И снова Бурцева. И снова Ядвигу.
Поляк шел врукопашную. За Освальдом топали верные своему пану Збыслав и дядька Адам. Посерьезневшие, помрачневшие. Глаза отводящие. Но готовые все же прикрыть тылы господину, коль уж начнется драка.
Елы-палы, этого еще не хватало!
– Эй, вы трое! Что, совсем белены объелись? – перед Бурцевым встал Дмитрий. Влезли и остальные. Разнимать.
Успели. Развели… Драки не вышло. Мордобой погасили в зародыше. На литвинского медведя Збыслава навалились новгородские богатыри Гаврила и Дмитрий. Против силы – двойная сила.
Дядьку Адама скрутили Бурангул и Сыма Цзян.
На Освальде тоже уже висели Джеймс и Хабибулла.
Недолго, впрочем. Рыцарь стряхнул обоих. Говорят, в состоянии аффекта в человеке пробуждается небывалая сила. Правильно, в общем-то, говорят…
Но первый – самый опасный – запал был истрачен. Пар ушел. Освальд глянул в глаза Бурцеву. Покачал головой. Процедил сквозь зубы:
– Слишком много мы с тобой пережили, Вацлав. Много дорог вместе проехали и много общих врагов изрубили. Благодари за то Бога.
– Освальдушка, не надо, успокойся, а? – попыталась приластиться к своему пану Ядвига.
Раньше ей это удавалось. Всегда. Теперь – нет.
– Уйди! – прорычал Освальд.
И ушел сам.
Вскочил в седло трофейного тевтонского коня.
– Пан Освальд! Обожди! – Збыслав и дядька Адам тоже рванулись было к лошадям.
– Назад! – страшным голосом взревел добжинец. – Не желаю никого видеть. Я уезжаю! Один! Все!
Литвин и прусс понуро отступили.
– Не поминайте лихом, чтоб вас всех… – зло крикнул на прощание шляхтич.
И что было сил стеганул коня. С пронзительным ржанием боевой жеребец ломанулся через кусты, пролетел меж деревьями. Вскоре треск ветвей и стук копыт смолкли.
– И куда он теперь, сердешный? – покачал головой Гаврила.