Операция «Танненберг»

Мельников Руслан Викторович

– Угу, – Бурцев сорвал травинку, сунул в рот.

Спорить он не собирался. Да, хорошего мало. Но почему-то не жалелось о содеянном. Ничуть. Душу отвел, в общем. За столько-то лет разок – можно. Нужно даже.

– Я… Я ведь плачу, Вацлав! Ты что не видишь?

Видел. По лицу Аделаидки, действительно, текли не слезы – слезищи целые.

– Я же пла-а-ачу… – Она ревела и дивилась непривычному спокойствию мужа.

– Угу…

Нет, слезками своими она его теперь точно не проймет. Нет больше твоей власти надо мной, Аделаидка, – думал Бурцев.

Была, да вся вышла. Он все еще любил ее, но в любви этой и о себе не забывал. И о верных товарищах. Наверное, пришло время строить другие отношения. Как в домострое прописано, а не в слюнявых рыцарских романах.

– Я ведь убегу сейчас! – вскинулась княжна. – Возьму вот и убегу. Навсегда.

– Угу. – Бурцев жевал травинку и делал вид, что не смотрит на жену.

Бегать-то Агделайда Краковская всегда была горазда. Да только куда ей тут бежать-то? А если и дернет сдуру, так поймаем. И – Бурцев щелкнул прутиком по сапогу – продолжим науку. Догнать будет нетрудно – с постеганной попой, да в неудобном длинном балахоне шибко не побегаешь.

– «Угу»?! Да я! Ах, так… Так, да?

Глава 30

Бурцев спокойно наблюдал, как жена повернулась, побежала – демонстративно, но не очень убедительно. Собственно, она и не бежала даже, а быстро-быстро шагала. При этом Аделаида придерживала подол руками. Сзади. Чтоб грубый черный балахон не тревожил кожу пониже спины. И чтоб не путался в ногах. Княжна прихрамывала, ойкала и особой прытью похвастать не могла.

В редколесье видно далеко, так что Бурцев решил пока не преследовать артистку. Дал время образумиться. Авось, сама вернется. Ну а уж коль не вернется…

Он срезал мечом еще один прутик. И еще.

На пару секунду буквально отвлекся и…

– О Матка Бозка!

Сначала позвали Божью Матерь. Потом…

– Ва-а-ацлав!

Потом – его.

– Ми-и-илый! Спа-а-аси!

Крик был громким, звонким. Неожиданным был этот крик обиженной княжны. И – оба-на! – теперь Аделаида бежала по-настоящему – вприпрыжку, забыв о битой пятой точке. К нему бежала.

– Вацлав! Ва-а-ацлав!

С перепугу княжна металась меж деревьев, не видя, не слыша ничего. А за ней…

Бурцев присмотрелся. Люди какие-то за ней. И немало – несколько десятков. А то и добрая сотня наберется. Кое-как одеты, кое-как вооружены. Н-да, вооружены… На поясах – кинжалы, короткие мечи. Почти у каждого – арбалет за спиной. И по сумке на боку, набитой короткими стрелами. У некоторых – луки, но лучников немного. Бурцев насчитал их не больше полудюжины. Здесь все-таки уважали арбалеты. Луки – не жаловали.

Интересно, кто такие? Разбойники, что ли? Что-то вроде лесной братвы Освальда Добжиньского или, скорее уж, робин гуды швейцарской закваски.

Щитов, с которыми по лесу не больно-то и побегаешь, – нет. Доспехи есть. Но постольку-поскольку. Фрагментарно. У кого шлем поблескивает, у кого нагрудник, у кого кольчуга, у кого – наручи и поножи. Один арбалетчик красуется с латной перчаткой –

вот и весь защитный комплект. Видно, что оборонительное вооружение – все сплошь трофейное, с чужого плеча снятое. И еще, похоже, лишним железом незнакомые бойцы старались себя не обременять. Некоторые и вовсе были облачены в легкие кожаные панцири или стеганые куртки. А кое у кого вместо шеломов на головах – повязки из плотной грязной ткани. Что-то вроде тюрбанов. С сомнительными защитными свойствами, зато кокетливо украшенные перьями.

Да, странные ребята. Идут не спеша, как на прогулке, – жиденькой, но длинной цепью. Облава – не облава, погоня – не погоня. А впереди – два всадника.

Один – при полном доспехе и при оружии. Другой – в хвосте – безоружен. Всадники тоже не торопятся – шагом едут.

Аделаида подбежала…

– Вацлав-Вацлав-Вацлав! Спаси-спаси-спаси!

Впечаталась в него с разбега, вцепилась клещом – рук не высвободить. И как спасать-то? Бурцев стряхнул жену. Бросил прутья, схватил меч.

– Что за люди?

– Да не люди то! Сатанинское отродье! Рожи страшны-ы-ыя. Я бегу – а они из кустов. Навстречу. Отовсюду. Мало, что рукой не достать. Ой-ой-ой, жуть какая!

И сразу же, без перехода:

– Ми-и-и-иленький, ты прости меня за то, что дурехой была неразумной, глупой. Прости, а? Господь, видать, карает меня сегодня за гордыню и неуважение к мужу, но, Божьим именем молю, Вацлав, не выдай на растерзание адовому племени.

Ого! Напугать-то Аделаидку немудрено, но вот довести до такого… Чтоб гордая княжна сама винилась и прощения просила, да после порки!

А лесной народец – все ближе.

Отступить? Поздно. От боя уже не уклониться. Не убежать. Их уже взяли в клещи и отсекали от дружины, не ведавшей, что происходит. К ним уже приблизились достаточно, чтобы…

Бурцев присмотрелся к лесным арбалетчикам. И разглядел, и понял, наконец, что нагнало на Агделайду Краковскую такого страху. И вздрогнул сам.

Да уж… Уж да… Любой человек из мрачного махрового средневековья принял бы этих ребят за выходцев из ада. Бурцев и сам поначалу решил, будто Аделаидку преследуют порождения иного мира. А что прикажете думать при виде парада уродов, словно повыскакивавших из колб и пробирок разгромленной кунсткамеры?

Они шли, они ковыляли. Они были разные. И страшные. Непропорционально сложенные, скособоченные, искривленные, перекрученные, маленькие и высокие, разбухшие, как утопленники, и наоборот – худющие, костлявые. Трехногие, четырехрукие, с атрофированными, усохшими, но вполне различимыми конечностями. Покрытые с ног до головы не волосом даже – шерстью, словно дикие звери, и совершенно безволосые. Шести– и семипалые. И беспалые. И с жуткими клешнями из сросшихся пальцев.

А морды-то! Морды! Чудовищные наросты на полголовы, деформированные черепа, безносые лица, безгубые рты. Пучеглазые, одноглазые… Таких дефектов человеческого тела и в фильме ужасов не увидишь. А тут… тут все уродства словно напоказ выставлены.