Операция «Катамаран»

Йожеф Габор

...Да, я понимаю... Хорошо, звони завтра... В любое время, когда сможешь. Как только вы узнаете что-нибудь, сейчас же сообщи мне. Обещаешь? Спасибо... Тебе тоже. — Имре положил трубку.

До сих пор он всегда оставался хозяином своих чувств, даже в самых трудных ситуациях боролся до конца. А сейчас в нем словно что-то сломалось. «Состарился — превратился в труса. Почему я не рассказал сейчас Балинту о встрече с Саасом? Потому что струсил, черт меня возьми! Да, я боюсь за свою дочь».

Имре опять заходил по комнате. А что, если это все блеф? Если Саас просто берет

его на испуг? Конечно, эти мерзавцы могли заранее предугадать, что десятка фотографий и угрозы возобновить судебный процесс тридцатилетней давности может оказаться слишком мало для того, чтобы склонить его к сотрудничеству. Им потребовались козыри посильнее. Из-за собственной карьеры он не станет изменником родины, это должно было быть ясно и им. «Да, я должен был обо всем сказать Балинту!.. Так требует совесть, моя честь. Ну а если Нора и Габор действительно в их власти? В этом случае Рона помочь не в силах. Молодые в Мюнхене, и сделать мой друг ничего не может. Допустим, они арестуют Сааса, но что это даст? У него наверняка есть дублеры или сообщники в Будапеште. Они дадут знать о его аресте в Мюнхен, и тогда дети погибли. Нет, мне нужно прежде всего убедиться в том, правду ли сказал Саас, или это только вымысел, блеф, провокация?»

Минуту спустя мысли Имре приняли другое направление: «А если Саас сказал правду? Если они на самом деле захватили и держат под замком Нору и ее мужа? Есть ли у меня право предать все, ради чего я жил и боролся всю свою жизнь?» Он уронил голову на руки. «У меня никого не осталось, только Нора. Одиночество, вот что ждет меня в старости. Но что я могу сделать? И что сделают с ней, если я скажу «нет»?»

Саас, довольный услышанным, сказал Миллсу:

— Прекрасно! Он ничего не сказал Роне.

— Пока нет, — отозвался тот. — Зато гораздо больше сказал Рона ему.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве ты не понял? — Миллса сердило недомыслие партнера. — Рона начал следствие по делу в сторожке.

— Неужели он что-то пронюхал? — Саас вздрогнул и весь как-то подобрался.

— Очень может быть, — невозмутимо буркнул Миллс. — Надо было вставить «клопа» в телефон Имре. Тогда бы мы точно знали, что на уме у этого архангела из контрразведки.

— А если Рона дознается, как все произошло с Додеком на самом деле?

— Не исключено. Не Рона, так кто-нибудь другой. Или ты считаешь их круглыми дураками? Они такие же профессионалы, как и мы.

— Этого Рону надо как-то остановить!

— Почему только его, а не всю Организацию Варшавского Договора? Дай мне поспать. Что делает Имре?

Саас выглянул в окно.

— Сидит в кресле, закрыв лицо руками.

— Не спускай с него глаз! — приказал Миллс, повернулся на бок, подложил под голову кулак и погрузился в сон. Приемник на тумбочке он оставил включенным.

Воскресное утро было ясным и солнечным.

В кабинете подполковника горел свет, хотя солнечные лучи уже прочертили светлые полосы на стенах домов, на тротуарах и мостовых еще безлюдных улиц.

Салаи лежал на кушетке, прикрыв глаза. В полудреме он прислушивался к словам Кути,

говорившего по телефону.

— Записываю! — Голос Кути звучал так свежо и бодро, словно он только что хорошо выспался и выскочил из-под душа, — Всего на учете автомобилей марки «остин» имеется двести семьдесят шесть единиц. Повторяю: двести семьдесят шесть. Кроме того... Не слышу... Говори в трубку...

— А ты не кричи так громко! — взмолился Салаи.

— Пишу дальше! Кроме того, тридцать «остинов» с иностранными номерами находятся на территории страны. Так, понял. Не могли бы вы дать нам место приписки каждой машины? То есть как это зачем? Мы ведем расследование. Да, да, и в воскресенье, как видишь, тоже. К какому сроку? Сегодня к двенадцати дня, не позже. Что? На будущей неделе? Вы в своем уме?! Совершено убийство, ясно? Ага, тогда другое дело. Делайте, я жду. Спасибо, привет.

Кути положил трубку и взглянул на Салаи.

— Три сотни «остинов»! Ничего себе безделица! Пустяк, мелочь, — Он потянулся и зевнул.

— Мелочь, — согласился Кути. — Однако ты снял бы все-таки ноги с кушетки. Сейчас появится наш старик.

Старший лейтенант еще в полусне поднялся и сел.

— Погляди, не осталось ли там немножко кофе, — попросил он товарища. — Пусть холодный, все равно.

Кути налил ему из кофеварки остаток — набралось с полчашки — и положил рядом бутерброд с сыром.

— Начальник вернется из лаборатории, сбегаем в душ, — сказал он. — Думаю, на отдых рассчитывать не приходится. Пока мы не найдем убийцу или убийц, покоя не жди.

— Ну да. Если они вообще существуют, эти убийцы. — Салаи откусил большой кусок.

— Они существуют! — Рона возник на пороге и слышал последние слова Салаи. — В крови покойного Додека обнаружен препарат, подавляющий психическую сопротивляемость человека, — парализует волю и делает человека податливым как воск. По всей вероятности, именно его ввели Додеку в вену и затем принудили написать прощальное письмо.

— Но тогда они могли также внушить ему решение покончить с собой! — сказал Салаи.

— В принципе могли бы, — согласился подполковник. — Однако врач считает, что дело обстояло иначе. Додека застрелили. Этот последний акт они просто не решились доверить старику. Держа в руках пистолет, он, собрав остатки воли, мог выстрелить не в себя, а в кого-нибудь из них. Не хотели рисковать. А потом, у бедняги могло просто не хватить сил, учли и это.

Молодые люди молчали.

Рона опустился в одно из кресел, устало провел ладонью по лбу, затем обвел взглядом своих помощников.

— Пойдите приведите себя в порядок, мальчики. Нам предстоит нелегкий день. — Видя, что оба продолжают стоять без движения, добавил: — Я думаю, готовится какая-то крупная мерзость... Либо против Имре, либо против меня.

Салаи с недоумением поднял брови.

— Почему именно против вас?

— Нас было трое, трое друзей. Додек, Имре и я. Покойник не имел родных, мы заменяли их, были самыми близкими ему людьми. И я уверен, его не только принудили написать или подписать эту предсмертную записку, но заставили сделать что-то еще.