Она так долго снилась мне...
Шрифт:
— Короче, все это позволило тебе понять, что ты все еще надеешься на встречу с прекрасным принцем.
— Ну да, а я думала, у меня уже иммунитет.
— Ох, гениально! Сбой в системе! Ну, значит, еще не все потеряно. Но скажу тебе по совести: надо тебе все-таки отказаться от этой мысли.
— Вот как? Но ты же всегда призывала меня верить в это!
— Нужно отказаться от мысли встретить мужчину всей своей жизни в том романтическом понимании, которое у нас было, когда мы были молоды, красивы и тупы как пробки. Мы обе изменились. Ты стала чуть менее молодой и красивой, я чуть
— То есть ты советуешь вестись на кого попало?
— Нет, просто перестань искать идеального мужчину. Все наши проблемы от этих романтических бредней, которые нам вбивают в головы с самого раннего детства. Прекрасных принцев не существует. Последнего отхватила Золушка.
— Значит, по-твоему, любовь — иллюзия?
— Да, по крайней мере, та, в которую мы верили, когда были девчонками. Другими словами, я больше не верю в предначертанную свыше встречу, за которой следует любовь до гроба. Я ставлю на внезапно нарисовавшегося кандидата и отношения с ограниченным сроком действия и возможностью продления…
— Твои выводы довольно неутешительны…
— Ладно, — она скорчила гримаску, — до последнего времени у меня все было сугубо временное…
— А у меня и вовсе ничего…
— Но ответь мне честно: ты что, действительно влюбилась в этого писателя?
— Нет. Его роман меня поразил, и не только содержанием и стилем, но и тем, что позволил мне убедиться, что есть мужчины, еще способные так говорить о женщинах.
— Одним словом, влюбилась.
— Нет! — вскричала я. — Разве можно влюбиться в человека, которого ты никогда не видела и ничего о нем не знаешь? Мне просто хотелось с ним познакомиться, узнать, это что за личность такая, что сумела перевернуть вверх тормашками все мои представления. А мне к тому же сказали, что он не хочет больше писать, что он больше в себя не верит… Ну, и мне захотелось его приободрить, помочь ему обрести веру в себя, в свой талант… и, кто знает, может, и уговорить снова взяться за перо.
— Врачевательница израненных душ… остаешься сестрой милосердия до конца, — пошутила она.
— Да ладно тебе! Я только и умею провожать на тот свет, а вылечить никого не могу.
Я ждал ответа, который бы позволил мне узнать, не ошибся ли я, не разочарована ли она моими предыдущими посланиями, хотя бы прочитала ли их, но ответа не было. Мсье Гилель охотно согласился, чтобы я поработал по вторникам с утра, и на следующей неделе я, снедаемый беспокойством, поджидал Лиор, но она не пришла ни в этот вторник, ни в следующий.
Я переходил от удивления к нетерпению, от надежды к глубочайшему отчаянию. Каждый рождающийся день нес в себе обещание, но к вечеру надежда угасала. Время делало свое дело: оптимизм иссякал, силы таяли. Я чувствовал себя полным идиотом. Вспоминал слова, что написал ей, и с каждым разом они казались все более выспренними и претенциозными.
Как я мог надеяться, что когда-нибудь буду что-то для нее значить? Как я мог поверить, что мой роман для нее так важен? Как я мог писать такие напыщенные письма? И как отныне я смогу жить без надежды когда-либо ее увидеть?
Конечно, я мог бы ей написать, предложить ей свидание,
Я целыми днями ничего не делал. Не читал, не гулял, не отвечал на звонки, не общался с друзьями. Целыми часами, забывшись, сидел в своей комнате и боялся пошевелиться, словно любое движение могло причинить боль. На работу я ходил безо всякого удовольствия, просто чтобы не подводить мсье Гилеля.
Между тем моя финансовая ситуация ухудшалась. Пришел судебный пристав, принес предписание об оплате. Я отдал ему все деньги, какие были на руках, чтобы оттянуть время. Но, по правде говоря, мне было на все наплевать. Реальность имела надо мной все меньше и меньше власти. Был ли я в самом начале депрессии, которая постепенно изолирует вас посреди повседневности и тогда тоска с тревогой могут грызть вас, как хотят и сколько хотят? Если от друзей мне еще удавалось скрыть свое состояние, поскольку мы встречались редко и нерегулярно, то мсье Гилель с каждым днем беспокоился все сильнее. Беспокойство его, скромное и сдержанное, выражалось в исключительной предупредительности.
— Ты неважно выглядишь, Иона, — сказал он с видом опытного доктора на приеме.
— Не высыпаюсь, — буркнул я, глядя в сторону.
— Если дело в той девушке, — заметил он нарочито небрежно, — ты зря так себя изводишь.
Я предпочел не ответить.
— Я знаю, что она вернется, что ты вскоре о ней услышишь.
Я чуть было не вспылил, чуть не сказал, что не нуждаюсь в его сочувствии и мне надоел его непрошибаемый оптимизм. Но смолчал: слишком уж я уважал старика и, в конце концов, меня тронула его забота.
— Благодарю вас, — пробормотал я, делая вид, что заканчиваю аннотацию очередной книги.
Он не стал настаивать и отошел, что-то бормоча себе под нос.
Я злился на себя, что не смог ответить ему как-то потеплее, подушевнее, что закрылся и не смог скинуть обручи тоски, сдавливающие меня все сильнее.
Врачевательница душ… Именно это замечание прояснило мои мысли, вывело меня на верный путь, может быть, даже спасло. Эльза, сама того не желая, прояснила мне многое, что я не хотела замечать.
Нет, я не была влюблена в Рафаэля Скали.
Нет, я не старалась привлечь его внимание.
Нет, я не собиралась как полная дура пытаться его соблазнить.
Я просто позволила вырваться наружу моему темпераменту, моим убеждениям и жизненным ценностям. Я поступила с Рафаэлем Скали, как поступала с пациентами. Если в данном случае он сам не умирал, то его талант, его писательское предназначение угасали на моих глазах. Об этом мне сказал старик-букинист, и я не могла остаться равнодушной. Когда мсье Гилель предложил мне встретиться с автором, я категорически отказалась, без колебаний и сожалений. Но узнав, что Рафаэль Скали переживает тяжелый период в жизни, что он снедаем сомнениями по поводу своего таланта, я и вбила в голову, что надо с ним как-то связаться. Вот и доказательство, что меня заинтересовал не мужчина, а писатель, автор любимой книги. Мной двигала не страсть, но сочувствие.