Она так долго снилась мне...
Шрифт:
Он убедил меня, положил на обе лопатки, и я смиренно склонил голову, признавая это.
Чтобы понять некоторые вещи, иногда человеку нужна целая жизнь. Искренность, честность, смирение — вся жизнь, чтобы это понять. А наш худший враг — гордыня. Особенно когда она рядится в одежды благородства.
Он оставил меня размышлять над его словами и отошел, задумчиво опустив голову.
— Я бы поступил так же, как и ты, — сказал мне Жош.
Хлоя на минуту задумалась, прежде чем высказать свое
— Я понимаю, что тебе хотел сказать твой начальник. Но у меня есть еще несколько соображений, только подтверждающих, впрочем, его позицию.
— Какие же такие соображения? — удивленно спросил я.
Мы собрались в «Итальянском кафе». Я рассказал им обо всех последних событиях во всех подробностях.
— Например, те немногие романы, которые у тебя были на моей памяти. В том числе и наш. Ты всегда оказывался неспособен сочинить что-то. Ты всегда хотел быть цельным, честным, беспристрастным до обидного. А ведь верно, что в любви нельзя не сочинять.
— Врать? Мистифицировать?
Она пожала плечами.
— Да, порой. Ради блага другого. Когда это служит делу любви.
— Не совсем с тобой согласен, — произнес Жош.
— Почему еще? — поинтересовалась Хлоя.
— Можно сочинять — даже приврать, — если это легкий романчик. Если это не любовь. Чтобы сгладить углы. Чтобы сделать приятное партнеру. Но, когда ты действительно влюблен, ты не можешь врать. Если начинается настоящая любовь, а ты врешь или жульничаешь, ты разрушаешь ее.
— Вот точно! — воскликнул я. — Как я мог быть прямым и честным с девушками, которых не любил, и вдруг начать притворяться с той, к которой испытываю глубокие чувства?
— Но ты не был полностью искренен, потому что не рассказал ей, что ты и есть автор! Ты исказил истину, потому что так для тебя удобнее.
— Я думал прежде всего о ней! — запротестовал я.
— Нет, о себе! — обвиняющим тоном бросила Хлоя.
— О нас! Я мог попытаться соблазнить ее, пользуясь преимуществами автора, а потом рассказать, кто я такой. Но я предпочел признаться ей, что того автора более не существует. И я оставил себе шанс завоевать ее таким, каков я есть, не пытаясь сыграть на ее любви к писателю Рафаэлю Скали.
— Это верно, — признала Хлоя. — Но, по-моему, ты совершил две ошибки: первая — что не сказал ей правды при первой встрече; вторая — что разрушил ее надежды и слишком резко ответил на ее письмо.
— И как же, по-твоему, мне нужно было сделать?
— Ты мог бы ей не отвечать. Как правильно сказал твой патрон, она сохранила бы свои иллюзии и не стала бы зацикливаться на авторе. А потом, в реальной жизни, ты бы познакомился с ней, постарался ей понравиться и в подходящий момент признался бы ей, кто ты на самом деле. Но ты предпочел спрятаться за автора, и, возможно, потом она тебе это поставит в упрек.
— Бесполезный разговор, — обиженно пробормотал я. — Может так статься, у меня в жизни больше не появится возможности
— Ты никогда ничего не понимал в женщинах! У нас есть тысяча и один способ проявить свой интерес, из которых девятьсот девяносто девять заключаются в том, чтоб его скрыть. Когда тебе удастся ее в следующий раз увидеть?
— Если она не изменит своей привычке, то придет в следующий вторник. Но это весьма сомнительно. В любом случае я не работаю по вторникам.
— Ну и что ты собираешься делать? — настаивала Хлоя.
Я понятия не имел. Как-то старался вообще не думать о завтрашнем дне.
— А что бы вы сделали на моем месте? — растерянно спросил я друзей.
— На твоем месте я перешла бы к действиям. Ты спрашиваешь у мсье Гилеля, можно ли тебе поработать во вторник утром… Или пишешь еще письмо… Ну, даже не знаю. Хватит уже изображать школьника, дрожащего от холода в кустах возле подъезда любимой! Смешно даже!
Я взглянул на Жоша и по его лицу понял, что на этот раз он полностью согласен с Хлоей.
Ответ Рафаэля Скали полностью подтвердил мои опасения. Нежно и тактично он попытался обезопаситься от моего подросткового обожания и как-то урезонить с помощью первых пришедших на ум аргументов.
Все последующие дни я продолжала читать, не заботясь о ежедневной норме в двадцать страниц. Этот роман не заслуживал того, чтобы его слова оставались в памяти. Нет, вполне приятная книга, как множество других, ни лучше ни хуже. Я пыталась между строчек увидеть душу автора, душу того, которого я успела открыть для себя. Она иногда проглядывала в строении фразы, в каком-то обороте или описании, и тотчас же терялась в заурядности сюжета и персонажей.
Серена слушала — и тоже без энтузиазма.
Закончив, я спросила ее:
— Разочарована, да?
Она кивнула.
— Вроде бы так часто бывает со вторым романом.
Я вдруг вспомнила о предостережении молодого продавца. И о том, что мне сказал сам автор: он уже не тот человек, что написал первый текст, он, очевидно, уже потерял себя в тот момент, когда начал писать вторую книгу. Однако мне не верилось, что человек может настолько измениться.
— Автору самому не нравится его роман. — Вот так, аккуратно, я решила начать свое признание.
Я ждала, что она удивится, но она стоически молчала, ожидая, когда я начну свой рассказ. И я выложила ей все. Уже несколько дней прошло с момента нашей переписки с Рафаэлем Скали, и я чувствовала в себе больше сил. Я тогда пересказала ей разговор с книготорговцем, содержание всех писем, пожаловалась, как ненавижу себя за то, что предположила, будто могу его заинтересовать.
Она аккуратно выслушала меня, потом показала мне на свой компьютер. Я включила его, вложила стилус в руку Серены и увидела, как она тихо и старательно выводит на экране: